Татьяна Щепкина-Куперник. Страницы из воспоминаний «Дни моей жизни»

Кроме домов театральных, одним из первых домов, где я начала бывать в Москве и откуда, как из озера, вытекают по всем направлениям речки, много у меня завязалось знакомств, из которых некоторые превратились в дружбу – длящуюся и до сего дня, – был дом Софьи Петровны Кувшинниковой. Это была художница, жена доктора Кувшинникова. Но никогда почему-то не говорилось: «бывать у Кувшинниковых», а всегда: «у Софьи Петровны», так как первой скрипкой в их супружестве была она. Это была женщина интересная.  Некрасивая, с лицом настоящей мулатки, с вьющимися – только не такими жёсткими, как у негров, – чёрными волосами и живыми тёмными глазами, с великолепной фигурой, она была известна всей Москве. Когда я стала бывать у неё, ей уже было лет под сорок. Она писала красками (и очень хорошо, даже выставляла свои работы, главным образом цветы), прекрасно играла на фортепиано, в молодости носила мужской костюм и ходила с ружьём на охоту, а позже ездила с художниками на этюды в качестве полноправного товарища, не обращая внимания на сплетни и пересуды. Она соединяла с большой смелостью жизни и суждений старомодную благовоспитанность манер и скромность речи; это был очень занятный контраст.

Больше того, она сохранила какую-то институтскую наивность, уживавшуюся в ней рядом с жоржзандовскими идеями очень мирно, как, впрочем, и у большинства жоржзандовских героинь... Она говорила иногда двусмысленные вещи, не подозревая этого, и если это случалось в присутствии её мужа, то он только с упреком восклицал: «Софья Петровна!»

... – Мы берём молоко от нашего пристава... То есть, конечно, не от пристава, а от его коровы...

– Софья Петровна!!!

– Что я такое сказала?!

Рассеянность её была феноменальна. Она брала билет в железнодорожной кассе:

– Пожалуйста, билет второго класса.

– Куда, сударыня?

Возмущённая его нескромностью:

– Какое вам дело?

Извозчиков она нанимала:

– Извозчик, туда и обратно – сорок копеек! (не говоря, куда «туда»...)

Надев сама себе ботики, она рассеянно говорила:

– Мерси...

У неё была забавная манера здороваться: она сильно, по-мужски, встряхивала руку собеседника, потом, продолжая держать его руку в своей, отодвигала его и, пристально оглядев его критическим взглядом с головы до ног, выражала своё мнение, не стесняясь, точно перед ней неодушевлённый предмет:

– Посмотрите, Левитан, в ней что-то грёзовское.

Или:

– Он напоминает древнего германца.Только грубее ещё.

Или:

– Ей не хватает красок, а то была бы очень мила... и т.п.

Говорила она вообще повелительным тоном, голову носила очень гордо и ходила грудью вперёд, широким шагом. Для своего поколения это была женщина незаурядная.

Жила она в прямом смысле «у чёрта на куличках». Та местность, где стояла Мясницкая полицейская часть, при Алексее Михайловиче была сплошным болотом, где, по поверью, водились не только лихие люди, но и «нечистая сила», и называлась она «Кулижки», «у чертей на кулижках», что потом переделали в «кулички». При этой части находилась скромная квартира казенного врача – эту должность занимал её муж Дмитрий Павлович. Часть была трудная, недалеко от Хитрова рынка – этой зияющей раны Москвы, притона всех отверженных, впоследствии уничтоженного. Во двор поминутно привозили пьяных, буйных, раненных ножом или избитых до потери сознания.

А за стенами докторской квартиры об этом легко было забыть. Квартиру С.П. себе устроила оригинально: там было всего четыре комнаты, не особенно большие, но очень высокие. Комната Дмитрия Павловича, убранная со спартанской простотой, затем столовая, в которой стояли простые лавки, кустарные полки, солоницы, висели шитые «рушники» – словом, все было «в русском стиле». Просторная гостиная и, наконец, комната С.П., переделанная на две – но не вдоль, а поперек, так что вышли комнатка внизу и комнатка наверху, куда вела маленькая витая лесенка, как на пароходе.

С. Кувшинникова. Цветы

В нижней комнате, задрапированной на манер персидского шатра какой-то восточной тканью, было очень уютно сидеть на огромной тахте в полумраке и слушать музыку и пение, доносящиеся из гостиной; наверху, в образовавшейся каютке, была её спальня, где жили она и её ручной журавль, баловень, ходивший за ней всюду, как собачка по пятам, танцевавший под музыку и клевавший тех, кого почему-нибудь невзлюбит. Ещё в доме были два красавца-сеттера – любимцы Дмитрия Павловича. Дмитрий Павлович был человек молчаливый, терпеливый. На взгляд, роль его сводилась к тому, что обыкновенно, пока в гостиной пели, читали или флиртовали, он сидел с приятелем, таким же молчаливым, как он, у себя за шахматами, а часов около двенадцати входил в гостиную и приглашал: «Прошу закусить, господа».

За ужином продолжал оставаться немногословно гостеприимным. Ужин был всегда скромный, но вкусный, и С.П. с гордостью хвалила Д.П., подчеркивая гостям, что «хозяйка» – он, а не она. Но Д.П. был человеком большого сердца, и его отношение к жене было любопытно. Для того чтобы дать о нём понятие, можно привести одну из его редких фраз, сказанную близкому человеку, когда тот хотел пройти к С.П. в неурочный час: «Оставьте её... она сейчас дочитывает последние страницы своего романа...»

С.П. была близка с художником Левитаном. Левитану в это время было лет под тридцать. Очень интересное матово-бледное лицо, совершенно с веласкесовского портрета, слегка вьющиеся тёмные волосы, высокий лоб, «бархатные глаза», остроконечная бородка: семитический тип в его наиболее благородном выражении – арабско-испанском. Недаром в семье писателя Чехова, когда они с Антоном Павловичем устраивали импровизированные представления, он любил наряжаться «бедуином», «творить намаз» и т. п. В своих бархатных рабочих куртках с открытым воротом он был очень красив и знал это, знал, что его наружность обращает на себя внимание, и невинно заботился о ней: повязывал каким-то особенным бантом широкий белый галстук и т.п. Вот у кого был типичный «грим» для художника, как его обыкновенно представляют себе читатели романов.

У С.П. бывало пол-Москвы. У неё, между прочим, познакомилась я и с Лидией Стахиевной М., так называемой «Ликой», приятельницей Чехова. Лика была девушка необыкновенной красоты, настоящая «Царевна-Лебедь» из русской сказки. Её пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под «соболиными» бровями, необычайная мягкость и неуловимый «шарм» в соединении с полным отсутствием ломанья и почти суровой простотой делали её обаятельной. Но она как будто не только не понимала, как она красива, но стыдилась и обижалась, если об этом при ней с бесцеремонностью художников кто-нибудь заводил речь. Однако, как ни старалась, она не могла помешать тому, что на неё оборачивались на улице и засматривались в театре. Антон Павлович в те годы был неравнодушен к ней, раза два делал ей предложение, но она питала к нему только дружбу. Дружбу эту она сохранила до его конца, да и он всегда очень любил её. Антон Павлович недолюбливал Софью Петровну. Поддразнивал Лику её дружбой с «этой пожилой дамой». В то время в Москве гремела Ермолова в «Сафо». Чехов прозвал С.П. – Сафо, Левитана – Фаоном, а Лику – Мелиттой и уверял Лику, что вся её дружба к С.П. притворство и что ей суждено разбить сердце бедной Сафо, отбив у нее Фаона – Левитана... Но не прекрасной Мелитте суждено было нанести Софье Петровне этот удар!

И. Левитан. Зимой в лесу. 1885 год

Второе лето по приезде в Москву я провела с С.П. и Левитаном. Они сняли старинное имение у обедневших помещиков, в очень красивой местности на озерах – недалеко от Вышнего Волочка и Меты, – и С.П. пригласила меня с моей приятельницей Наташей пожить у неё. Она любила окружать себя молодыми лицами, не завидовала молодости, любовалась ею – и была права, потому что, действительно, в её горе молодость не была повинна.

Жилось мне там очень хорошо. В природе я отходила от своего первого горя. Левитан нас очень любил, звал «девочки» и играл с нами, как с котятами. Рисовал нас в наших полотняных платьицах «ампир», меня в сиреневом, а Наташу в розовом, на посеребрённых от времени ступенях террасы, заросшей сиренью, в виде Татьяны и Ольги (к слову сказать, вышло очень неудачно – жанр не был его сильным местом) и возил нас на лодке на островок, лежавший на озере против имения. Там он нас оставлял часов до шести, причем редко уезжал, не крикнув нам уже издали: «Ну вот теперь и сидите, больше за вами не приеду!»

На этом острове мы жили жизнью лесных нимф: купались, обсыхали на солнце, опять бросались в воду, рвали землянику, которой было всё усыпано под самым носом... А потом моя подруга учила какие-то монологи, а я писала бесконечные стихи. Это ощущение полного одиночества и слияния с природой было упоительно. Часов в шесть раздавался плеск вёсел по озеру в предзакатной тишине. Мы накидывали свои платьишки и бежали к берегу, а с озера слышался веселый голос Левитана: «Девочки, ужинать! Сегодня раки и малина!» С.П. была ласкова с нами, ходила в каких-то невероятных греческих хитонах, как мы смеялись, цвета «смеси тюльпана, апельсина, солнечного заката и преступной страсти» или в утрированно-васнецовских шушунах и по вечерам играла Бетховена, а мы с замиранием сердца слушали с террасы, залитой лунным светом, как с ним перекликались из сада соловьи, которые так поют, только когда вам девятнадцать лет...

Иногда к нам ездили соседи, иногда мы к ним: неподалеку была усадьба Владимира Николаевича Давыдова, который жил там с семьёй. А верстах в 20-ти жил приятель С.П., артист большого театра, тенор Донской. Как-то Донской упросил С.П. приехать и привезти меня в Вышний Волочок, чтобы устроить там концерт в пользу погорельцев. После концерта мы поехали к нему, так как он жил близко, и он уговорил нас остаться на денёк. Донской был здоровый, «русский молодец», похожий скорее на мясника или крючника с Волги, чем на «Фауста» и «Рауля», но голос у него был хороший, и пел он очень музыкально. У него была немолодая, очень мужественного вида – настоящая Бобелина, ревнивая жена.

День мы провели, как всегда в таких случаях: осматривали усадебку, любовались розами, поглощали бесконечное количество обильных трапез... Я скучала, но вечер вознаградил меня за многое: было пение – Донской и ещё один бас чудесно пели дуэты, до сих пор не могу забыть благородное исполнение «Круцификса» Фора – и я всё просила ещё петь. Чистосердечно скажу, что в кокетстве с Донским виновна не была: была с ним любезна как с хозяином дома, не больше. И вдруг ночью, когда я ушла спать в отведённую нам комнату и успела, по своей счастливой способности, немедленно сладко заснуть, я проснулась оттого, что на меня навела свечку С.П. Она стояла передо мной с выражением лица леди Макбет и сказала мне:

– Что мне с вами теперь делать?

– А что? – спросонья испугалась я.

– Мадам Донская говорит, чтобы я вас скорее увозила, а не то она вас застрелит!

Я остолбенела, а потом так расхохоталась, что заразила и С.П., и мы решили рано утром уехать. Бедный Донской, который, верно, очень скучал в деревне и был рад гостям, напрасно нас уговаривал и не понимал, отчего мы так спешим. По дороге С.П. ворчала на меня, а я оправдывалась:

– Ей-богу, я ему не строила глазок!

– Знаю я вас, не строила: они у вас сами строятся!

В. Серов. Портрет Исаака Левитана. 1893 год

Идиллия нашей жизни к середине лета нарушилась приездом соседей – семьи видного петербургского чиновника, имевшего там усадьбу. Они, узнав, что рядом живёт такая «знаменитость», как Левитан, поспешили сделать визит Софье Петровне – и знакомство завязалось. Это были мать и две очаровательные дочки, девушки наших лет.

Мать была лет Софьи Петровны, но очень заботившаяся о своей внешности, с подведёнными глазами, с накрашенными губами, в изящных, корректных туалетах, с выдержкой и фацией настоящей петербургской кокетки. (Мне она всегда представлялась женой Лаврецкого из «Дворянского гнезда».) И вот завязалась борьба... Мы, младшие, продолжали свою полудетскую жизнь, катались по озеру, пели, гуляли, а на наших глазах разыгрывалась драма. Левитан хмурился, всё чаще пропадал со своей Вестой «на охоте», Софья Петровна ходила с пылающим лицом, а иногда и с заплаканными глазами...

Нам было жаль её, но с бессознательной жестокостью юности мы удивлялись, что в такие годы можно любить... и говорили пресерьёзно, что, когда нам минет 40 лет, мы... или умрём, или уйдём в монастырь!

Я уехала до конца лета, и еще осенью Левитан писал мне из «Островна», извиняясь, что запоздал ответом на какое-то поручение: «Верьте, у меня к вам прекрасное чувство, и рад я был вашему письму очень, но тем не менее мои личные передряги, которые я переживаю теперь, выбили меня из колеи и отодвинули всё остальное на задний план. Обо всём этом когда-нибудь в Москве переговорим. Живётся тревожно... Всё на свете кончается... и потому – чёрт знает что!»

И. Левитан. Над вечным покоем. 1894 год

«Всё на свете» кончилось полной победой петербургской львицы и полным поражением бедной, искренней С.П. Но и дальнейший роман Левитана не был счастлив: он осложнился тем, что старшая дочка героини влюбилась в него без памяти и между ней и матерью шла глухая драма, отравившая все последние годы его жизни.

После разрыва с Левитаном Софья Петровна как-то вся словно потухла... По-прежнему в её русской столовой собирались друзья за скромными ужинами, по-прежнему какие-то художники писали с ней этюды летом; были у неё и романы – но всё это было уже не то... Воспоминание о Левитане навсегда осталось для неё самым дорогим в жизни, и написанные ею после его смерти страницы о нём – необыкновенно трогательны и прекрасны: она не дала никакой личной обиде вкрасться в свои воспоминания о нём...

Она умерла совершенно неожиданно, летом, на этюдах – и, в сущности, умерла благодаря той самой старомодной скромности и «благовоспитанности», о которой я упоминала: ей нужно было принять сильнодействующее средство, а её комната находилась рядом с комнатой мужчин, – и она предпочла не исполнить предписания доктора, чтобы не погрешить против своей конфузливости: результатом была смерть.

К СЛОВУ
Была устроена посмертная выставка её картин, у племянника её сохранились её заветные альбомы с рисунками Левитана, моими стихами и пр. и пр. – и больше не осталось ничего.

Теги: , , ,