Письма

Христоподражательный царь. 

Известная тебе тварь 

Новгород Хутын монастыря бывший келарь 

Венедикт Баранов 

Жил в монастыре многие годы 

И, не радея обители, собирал себе великие доходы…

Складный разбитной говорок скоморохов? Кому, как не им, нипочём даже церковные власти. Нет, письмо. Деловое, спешное. 1704 год. Новгород. Игумен одного из самых почитаемых монастырей пишет самому Петру. И этот игумен – Федос. Разве не понять негодования истового церковника, что слышать ему приходилось от Федоса слова, не подобающие сану, – благоговейные, «но многочащи досадная, бесчестная и наглая, мужицкая, поселянская, дурацкая». Только всё может быть и иначе. «Поздравляю ваше величество с пользою вашего здравия и вашим тезоименитством и молодого хозяина санкт-питербургского (царевича Петра Петровича. – Н. М.). При сем доношу вашему величеству: сестра ваша государыня царевна Мария Алексеевна в пользовании своего здравия пребывает в добром состоянии… ей-ей докучно в яме жить и гораздо хочется петрова пути итти по водам, которого нынешнего лета еще не обновил…» 1716 год. Карлсбад. Федос лечится знаменитыми водами и ждёт возможности пуститься с Петром в морское плавание. Витиеватым, исполненным придворного «политеса» строкам впору позавидовать любому царедворцу.

Стремительный разворот лет… Скудная смоленская земля. Десять рублей царского жалованья, два крестьянских двора, четверо сыновей – всё, что нашла перепись 1680 года у рейтара Михайлы Яновского. Шляхтич по званию, солдат по профессии. Такому место послушника, да ещё в московском Симоновом монастыре, для сына Фёдора – уже удача. Дальше Фёдор мог сам думать о себе. И вот занятия в Заиконоспасском монастыре, гуманитарной академии тех лет. Злоба симоновского игумена – не терпел книжной науки – и жалоба Фёдора самому патриарху: слишком дорожил он, уже ставший чернецом Федосом, этой наукой. Но для патриарха каждый жалобщик – бунтарь, и закованный в «железа»-кандалы Федос на работах в Троице-Сергиевом монастыре. Кто знает, как наказание обернулось удачей. Одни говорили, что помог одногодок и земляк, сын такого же рейтара Меншиков. Другие – игумен Троице-Сергиева монастыря, будущий высокий церковник. Главное – происходит знакомство и близость с Петром. А к 1716 году Федос уже давно с ним неразлучен.

Организация новозавоёванных земель у Петербурга, школы, больницы, строительство первого в столице на Неве, Александро-Невского, монастыря – какой там Федос монах, скорее администратор, привычный ко всем тонкостям государственной машины. Церковникам бесполезно показывать над ним свою власть – окрик Петра не оставляет сомнений: Федосом будет распоряжаться он сам. И за спиной злобный шепоток царевича Алексея: «Разве-де за то его батюшка любит, что он заносит в народ люторские обычаи и разрешает на вся». А что сделаешь? Только и можно себе позволить, что «сочинить к его лицу» и спеть потихоньку, среди своих, стихи «Враг креста Христова». Да бывший учитель царевича Никифор Вяземский прибавит от себя: «Я бы-де пять рублев дал певчим то пропеть для того, что он икон не почитает».

Но Федосу, как и Петру, всё видится иначе. За магией «чудес» и «чудотворных» икон – язычество, слепота невежества, которые надо преодолеть. Скорее, любой ценой. Жестокостью. Насилием. Ломкой самых дорогих и привычных представлений. В Москве Федос принимает голштинского посла. Свита долго будет вспоминать, чего стоили одни вина – «шампанские, бургундские и рейнвейн, каких нет почти ни у кого из здешних вельмож, за исключением Меншикова», прогулка по Кремлю – Федос сам возьмётся быть проводником, случай с мощами. Федос берёт их в руки, передаёт для осмотра гостям. Такое свободомыслие даже немецким придворным показалось кощунством. Или зазвонили «сами собой» в Новгороде колокола, Пётр посылает для расследования именно Федоса. В его ответе ни тени колебания: «При сема доношу вашему величеству про гудение новгородское в церквях, про которое донесено вам… И ежели оно не натурально и не от злохитрого человека ухищрения, то не от бога».

И только терпения Федосу всегда не хватает в отношении сомневающихся, ошибающихся, будь то раскольники, не одолевшие книжной премудрости полунищие попы или и вовсе родители малолетних детей, которым предстоит обучаться грамоте. Федос требует от Сената, чтобы законодательным порядком, под страхом наказания запретить отдавать детей «невеждам». Даже Петру это кажется невозможным – слишком круто. Федос настаивает: в одной греко-славянской школе Новгорода подготовлено пятьсот новых учителей, переделана сообразно живому языку грамматика, он сам добился её издания в типографии своего Александро-Невского монастыря. Тысяча двести экземпляров – это массовый тираж тех лет. И придётся задуманные Петром цифирные школы слить с грамматическими школами Новгорода – лучшей основы трудно придумать.

Действовать, всё время действовать. Кажется, не будет конца замыслам, нововведениям, реформам. Дела церковные давно переплелись с государственными, а государство сделало церковь своей частью. Секретная почта от Петра к Федосу и от Федоса к Петру отправляется беспрестанно, стоит им разъехаться на больший срок. И в самом напряжении дел болезнь Петра. Сначала неважная, будто простуда, пересиленная горячка, недолгое выздоровление, опять ухудшение, с каждым разом дольше, острее. И когда уже ясно – выхода нет, Федос неотлучно при дворе. Последние дни и минуты рядом с Петром.

Аспидная доска

1725 год. На исходе январь. Все во дворце. Ждут. Надеются. Каждый – на свой исход. Молчат… Новый приступ болей. Крики больного слышны на улице. Пётр требует аспидную доску. Пробует написать: «Всё отдать…», рука бессильно царапает каракули. Зовет старшую дочь. За ней идут. Анна приходит слишком поздно: началась агония. Ещё полтора суток без мысли и слова. А за закрытыми дверями опустевшей спальни – хватит здесь теперь и одних попов! – начинается совет. Минута смерти – много ли она значит по сравнению с решением, кто поднимется на престол?

27 января. Кабинет-секретарь Алексей Макаров – графу Андрею Матвееву: «Против сего числа в пятом часу пополуночи грех ради наших его императорское величество, по двунадесятой жестокой болезни, от сего временного жития в вечное блаженство отыде. Ах, боже мой! Как сие чувственно нам бедным и о том уже не распространяю, ибо сами со временем еще более рассудите, нежели я теперь в такой нечаянной горести пишу. Того для приложите свой труд для сего нечаянного дела о свободе бедных колодников, которых я чаю по приказам, а наипаче в полицмейстерской канцелярии есть набито».

С чего начинать? Завещание. Макаров торопится с ответом: было, но уничтожено. Нового Пётр не успел написать. Значит, нет, значит, право свободного выбора. И тут стремительно вмешивается Меншиков: Екатерина! Само собой разумеется, Екатерина! Разве не для того короновал её Пётр год назад, разве не означало это желания видеть после себя на престоле именно её? Министры молчат. Они-то знают, что это означало другое.

Конец царевича Алексея не был концом ненавистного Петру лопухинского рода. Здравствовала, пусть и постриженная в монахини, царица Евдокия. Росли дети Алексея – Пётр и Наталья. А раз к тому же умер сын Екатерины, «маленький хозяин санкт-питербургский» трёхлетний Пётр, надо было закрепить права за дочерьми. Коронация матери утверждала их положение, не оставляла сомнений в первенстве. Об этом говорила секретная переписка царя с Федосом, которому предстояло совершать торжественный обряд. А говорить о желаниях Петра относительно Екатерины после слишком сомнительного для её репутации жены и императрицы дела Виллима Монса было и вовсе трудно. Зато всем известны планы Петра, связанные с его любимицей, Анной Петровной. Они учитывались и при решении её брака.

Но Меншиков настаивает, приводит доказательства – слова, сказанные Петром в доме какого-то английского купца. Его поддерживает П.А. Толстой. И разве нечего добавить Федосу? Ведь это он был всё время рядом с Петром. Видно, нечего. Ни на что не сославшись, Федос лично от себя поддерживает Екатерину. Ещё натиск, ещё усилие, появление в дворцовых комнатах преображенских солдат, и победа за Меншиковым, за послушной ему во всём новоявленной императрицей.

Нет, этот расклад событий не назовешь точным. Очевидцы расходятся в подробностях, современники в их толкованиях. Для одних здесь крылась победа, для других – поражение, третьим оставалось выжидать дальнейших событий. Как доказать, что завещания действительно не существовало и его уничтожил сам Пётр? Где доказательства, что Петру не хватило сил дописать начатое на аспидной доске, так ли трудно стереть с неё лишнее? И почему, наконец, ни словом не обмолвился Федос? Он первым выступал за лишение престола царевича Алексея – Алексей будто предугадывал это в своей ненависти. С ним советовался Пётр по делу Евдокии Лопухиной – какими винами окончательно её добить. Федосу он поручал наблюдение за дочерьми, отправляясь в далёкий Персидский поход. С ним обсуждал подробности коронования Екатерины. Не духовник, гораздо важнее – доверенное лицо, соратник и безотказный исполнитель. И так-таки никаких подробностей о последней воле Петра?

А потом начинается смещение, на первых порах лёгкое, почти неуловимое. В Синоде Федос отказывает тем сановникам, просьбы которых прежде непременно бы уважил. П.Я. Ягужинский просит отослать в отдалённый монастырь свою жену. Из близкого к Москве, куда он её заключил, ей удалось бежать. Федос даёт согласие на далёкий север, но Ягужинский во всём должен её содержать сам: еда, одежда, жильё, даже охрана. Справедливо, но ведь так о существовании супруги уже не забудешь. Федос больше не собирается быть слепым исполнителем приказов Тайной канцелярии. Чтобы снять с духовного лица сан, согласиться на чью-то ссылку в монастырь, Синод должен знать о причине. Тут и авторитет учреждения, и возможность самому следить за ходом особо важных государственных дел. А это оказывается для Федоса крайне важным.

Ранним утром он едет в карете мимо окон царского дворца. В эти часы проезд здесь всегда запрещен, часовые останавливают лошадей. Взбешённый Федос направляется во дворец, требует немедленного разговора с Екатериной. Ах, она ещё спит, но тогда он больше сюда никогда не придёт. Заведомые преувеличения современников? Несомненно. Но верно и то, что Федос вдруг почувствовал власть и захотел показать её лишний раз царице. И дело не в сане, а лично в нём, в Федосе.

Екатерина не разражается законным монаршим гневом. Внешне всё проходит незамеченным, но спустя два дня Федос в застенках Тайной канцелярии – в глубокой тайне подготовлен и осуществлён его арест. Как можно меньше огласки, свидетелей, а главное – контактов Федоса с кем бы то ни было. Лишь бы кругом него пустота и молчание.

Нина Молева

Продолжение в №4/2018 журнала «Тёмные аллеи»

Теги: , ,