Это он ввёл в наш язык и в историю искусства термины авангард и русский сезаннизм. Стал одним из идеологов и основателей художественного объединения «Мир искусства», да ещё и вместе с Сергеем Дягилевым и издательницей княгиней Тенишевой выпустил одноимённый журнал. Александр Бенуа был превосходным художником, критиком, историком искусства и писателем, оставившим нам  драгоценные воспоминания «Жизнь художника». Страницы из этой книги мы публикуем, полагая, что так понятнее станет некий живучий феномен русского сознания.

Мечтали стар и млад

Не знаю, как сейчас в России относятся к «загранице», но в моём детстве, в Петербурге и в нашем кругу – заграница представлялась чем-то в высшей степени заманчивым, каким-то земным раем. О загранице мечтал и стар и млад, и едва ли младшее поколение не более сильно, нежели старшее. Ездили за границу все, и даже люди с очень скромными достатками, и даже те, кто, из патриотизма, готовы были всё чужеземное хаять. Весьма многие ездили за границу лечиться, но часто и это бывал только предлог, чтобы перевалить заграницу и очутиться в одном из таких заведомо приятных мест, как Карлсбад, Мариенбад, Эмс, Баден-Баден или Висбаден, в которых «столько чудесных прогулок» и в которых собиралось такое «избранное общество»...

Мечтал о загранице и я, когда ещё был крошечным карапузом и имел самые смутные представления о географии. Одной из забав моего отца, когда мне было три-четыре года, было подымать меня высоко над своей головой и спрашивать: «Ну что, видишь Москву?» Я делал усилия, вглядываясь пристально, и хоть бы это происходило где-либо в Петергофе, в конце концов, мне действительно казалось, что я различаю вдалеке какой-то чудесный город. Из заграницы шли все самые прелестные вещи: рельефные картинки, присылавшиеся из Гамбурга семьёй дяди Саши, фантоши, которые бабушка привозила из Венеции, чудесные швейцарские стереоскопические виды в коллекции дяди Кости и т.д. Из Мюнхена шли забавные картинки («Мюнхенер Бильдербоген»), из Парижа всевозможные смехотворные, а иной раз и таинственные вещицы. В своём месте я забыл упомянуть о той «волшебной» книжке, которой я особенно любил изумлять своих товарищей. Она была так устроена, что, если её листать в одном направлении, то все страницы оказывались пустыми. В обратном направлении каждая страница была украшена красиво раскрашенной картинкой.

В доме у нас все свободно говорили по-французски и по-немецки, а многие друзья дома были иностранного происхождения, и как раз они казались мне более воспитанными и изящными, нежели русские знакомые. Наконец, папа увлекательно рассказывал о своём пребывании в Риме, в Орвието, в Венеции и в Англии, и хотя это всё происходило за тридцать лет до моего рождения, однако рассказы его отличались такой живостью, они были так прекрасно дополняемы его акварелями, что всё это представлялось мне близким и современным. Я не сомневался, что когда я, наконец, поеду заграницу, то увижу всё таким же, каким видал папа. В Риме ожидал встретить, среди непролазных развалин, стада буйволов, и я был уверен, что все итальянцы до сих пор одеты так, как они одевались в годы римского пенсионерства папы, иначе говоря, как одеты были те пифферари, которые, по стародавнему обычаю, всё ещё ходили по петербургским дворам и плясали под заунывные звуки волынки.

Помнятся, наконец, мне и те мечты, которые вызывал во мне издали из Петергофа видимый Кронштадт, с цепью его, прямо по воде разбросанных фортов. В ясные летние вечера всё это отчетливо вырисовывалось на фоне заката. Сидя на Мраморной площадке Монплезира, глядя вдаль, где между фортами лежала дорога заграницу, туда, куда заходило солнце, – я испытывал томительное, сладкое чувство – род ностальгии. В зрительную трубу (в кабинете Петра I в Монплезире стояла огромная такая труба и придворный лакей, хорошо всех нас знавший, охотно позволял ею пользоваться) эти форты казались уже совсем близкими. Чудно было видеть, как какой-либо большой трёхмачтовый корабль, пройдя между ними, удалялся дальше дальше и, наконец, погружался за линию горизонта. Этот корабль плыл заграницу, в Гамбург, в Лондон, а то ещё дальше, в Америку, в страну милых краснокожих и смешных янки. И ах, как мне хотелось оказаться на таком корабле – хотя бы юнгой! Только бы уехать, повидать, что творится там, где, по общему свидетельству, так хорошо.

Люди «тонкого вкуса»

Я думаю, в тогдашней западной Европе едва ли можно было бы найти культ иностранщины, столь интенсивный, как тот, что царил в России и особливо в Петербурге – в этом «окне в Европу». Город С. -Петербург по-прежнему служил перстом его основателя, указующим на то, что должно служить россиянам образцом всяческого подражания. Всё Петровское и самый дух Петра, витавший по улицам и площадям Петербурга – ещё более Петергофа, – вещали, что оттуда, из-за границы, идёт спасение. Много было смешного и много было несправедливого в этом поклонении русских чужому; жизнь тогдашней России обладала, в сущности, большой (и даже ни с чем не сравнимой) прелестью, но к этой прелести так привыкли, что её больше не замечали. О ней скорее можно было слышать восторженные отзывы от заезжих иностранцев – особенно от англичан, но мы этим восторгам не верили и принимали их за вежливые комплименты. С другой стороны, всякие уродливые и дурные стороны российского быта – будь то на улице или дома – лезли в глаза, люди «тонкого вкуса» не переставали их обличать, находя в этих обличениях своеобразное упоение. Много таких хулителей всего русского было и у нас в семье; к ним принадлежали и дядя Костя, и бабушка Кавос, и дядя Миша и синьор Бианки, и Саша Панчетта. Напротив, убеждённой и чуть комичной защитницей была тётя Лиза Раевская и настоящими ура-патриотами были Зозо Россоловский и мой зять Женя Лансере, за что я их немножко и презирал, убеждённый в несомненной ошибочности их оценок. Впрочем, до известной степени защитниками, если не всего русского, то весьма многих хороших сторон русской жизни, были и мои родители... но мамочкин «патриотизм» подвергался осмеянию её же братьев, а папочкин «патриотизм» носил явно космополитический характер. Его «приятие России» входило в «общую систему его приятия»...

Целиком статью можно прочитать в №4/2019 журнала «Тёмные аллеи»