В следующем году музыкальный мир отметит 130-летие со дня рождения композитора Сергея Прокофьева. Одного из тех корифеев ХХ века, в сочинениях которого этот трудный век пульсировал, гремел, фонтанировал энергией. В 1917 году Маяковский, познакомившись с ним, предложил вместе покорять мир. Прокофьев ответил: «Обязательно!»

Не позёр, не хвастун

Маяковский тогда говорил: «Воспринимаю сейчас музыку только Прокофьева: вот раздались первые звуки – и ворвалась жизнь: стремительный поток с гор или такой ливень, что выскочишь под него и закричишь: ах, как хорошо, ещё! ещё!»

Но сколько же тайн оставили после себя оба неоспоримых гения! Вчитываешься в биографию Прокофьева – и тень этой неординарной, не до конца прочитанной фигуры не оставляет уже никогда.

Гений уже в детстве (родился в апреле 1891 года), он в 1918-м эмигрировал: Америка, Европа. В 1936-м (!) навсегда вернулся в СССР.

Лауреат шести Сталинских премий.

Сергей Прокофьев и Мира Мендельсон-Прокофьева. Москва, Николина Гора. 1946

В 1936 году привёз в СССР красавицу испанку Лину. 15 января 1948 года, не разведясь с ней, оформил брак с Мирой Мендельсон. То есть двоеженец.

10 февраля 1948 года постановлением Политбюро его заклеймили формалистом (вторым после Шостаковича). 20 февраля арестовали Лину, мать двоих его сыновей; она была осуждена на 20 лет лагерей за «шпионаж». Прокофьев за неё не хлопотал – не раз уточняла это у музыкантов, которые были его современниками, так как трудно было поверить.

Летом 2010 года мне довелось повидаться в Ницце с дирижёром Рудольфом Баршаем. Он подробно рассказывал о Прокофьеве, музыку которого много играл.

– Рудольф Борисович, какой же Прокофьев был человек? Действительно такой ужасный?

– Нет, не ужасный. Хотя я часто слышал, что он тяжёлый был человек. Даже и от Темирканова, семья которого приютила Прокофьева у себя в Нальчике во время войны. Не знаю… Со мной он был очень дружественным, тёплым, разговорчивым. В 1946 году я только-только поступил альтистом в оркестр Большого театра. Лавровский ставил балет «Ромео и Джульетта», и Прокофьев выслушивал все замечания дирижёра Файера – каждый день приходил на репетиции! Я подошёл к Сергею Сергеевичу и спросил, не могу ли я ему показать свою сюиту из его «Ромео и Джульетты» – обработки для альта и фортепиано. Он ответил: «Приходите, приходите ко мне домой!» А жил он тогда уже в Камергерском с Мирой Мендельсон. Я принёс ноты. И он стал смотреть, смотреть, смотреть… И там в одном месте в альтовой партии увидел аккорды, которые его очень удивили: «А разве на альте это возможно сыграть?» Я говорю: «Очень даже естественно получается!» – и тут же достал из футляра альт и сыграл ему. И он сказал: «Я не знал!» Мне это очень понравилось: не позёр, не хвастун, взял так просто – и признался в своём незнании.

Секта вместо аспирина

Ещё лет тридцать назад я пытала одного из самых образованных музыкантов, пианиста и композитора Ивана Соколова: неужели Прокофьев был столь высокомерным, что не желал принимать никаких лекарств, рассчитывая выздороветь лишь усилием воли? Ведь в советских биографиях композитора читать об этом его «самолечении» не приходилось.

И Иван Глебович одарил меня загадкой, которая потом открывалась годами: Прокофьев с молодости был приверженцем секты, диктовавшей строгие правила самоограничения и самовнушения.

Воспитанный в православной традиции, в 20-е годы в США он увлёкся протестантским учением Christian Science («Христианская наука»). Оно внушало приоритет воли над душевными и физическими страданиями: «Не думайте о боли, и она не будет думать о вас». Прокофьеву, с юности страдавшему тяжёлой мигренью, это давало надежду.

Когда в 2002 году в России появились «Дневники» (1907–1933) Прокофьева, там не раз попалось такое: «Сегодня захирел: жар, головная боль (болит весь скальп) – пришлось лечь в постель, кажется, первый раз за пять лет. Начал старательно работать над собой, Christian Science» (14 мая 1926).

В том же, 1926 году он подробно описывает свой визит к некоему Klein: «…решил говорить о невралгии в виске, которая ко мне возвращается два-три раза в месяц вот уже почти тринадцать лет. Он сказал: всё это страх. Klein невысок ростом, лицо свежее, но волосы седые. Ему, вероятно, лет сорок пять. Говорит он с большим увлечением, выразительно и убедительно, иногда стучит рукой по столу и повышает голос. «Вы должны понимать Бога не как личность, к которой обращаются с просьбой, но как принцип, как закон и вместе с тем как самою сущность любви». (…) Klein говорил ещё много, и его истины поражали всякий раз, хотя потом я не мог восстановить всё, что он мне говорил. Я не мог понять, в чём тут секрет, ибо слушал я его с чрезвычайным вниманием. В заключение он дал мне treatment (букв. «лечение». – Н.З.) от страха, который считал корнем всего, а затем заставил меня повторять слова за ним – о том, что у меня нет страха, нет невралгии, нет сыпи на руках «и я знаю это». Ушёл я от него очень бодрый и, идя по 5-й авеню, думал, что Нью-Йорк не только городит механику, дома и доллары, но и таит настоящие идеи».

Сергей Прокофьев на Мичиган-авеню. Чикаго. 1919

Запрет на «скорую помощь»

Была ли эта самая Christian Science этаким воздушным храмом, в котором иногда с глазу на глаз «исповедники» (как называет их Прокофьев, practitioner) встречались с адептами в назначенных местах вроде читален? Оказывается, нет.

«Пошёл в CS Church (церковь. – Н.З.). По воскресеньям две службы: сначала на французском языке, потом на английском, – пишет Прокофьев в «Дневнике» 19 декабря 1926 года – Я пошёл на английский. Ловил себя на том, что меня многие узнают. (…) Церковь помещается в большом зале с мягким освещением, удобными сиденьями. Очень хорош момент, когда все погружаются в «Отче наш», в том духовном толковании, которое даёт нам Christian Science. Несколько раз поют псалмы, текст и музыка которых специально сочинены для Christian Science различными лицами. Псалмы приятны, но неприятно соло, которое поёт певица за занавесом дрожащим, непоставленным голосом и ужасающим по музыке. (…) Ушёл я с несколько смешанным чувством. Если бы исключить музыкальную часть, то служба была бы ближе моей душе».

Конечно, при встрече с Баршаем я не удержалась и спросила в том числе про Christian Science.

– Я знал, что он исповедовал эту религию, – ответил Рудольф Борисович. – Это, в общем, секта, и у них жестокие законы. Но и много поклонников. У меня был ещё один такой знакомый – гениальный американский пианист Малколм Фрейджел, они вместе с Владимиром Ашкенази приезжали в Москву в начале 60-х. Мы тогда и познакомились, умница он был необыкновенный; мы записали с ним концерты Моцарта.

– Уход Фрейджела из жизни был очень странным, родственники скрыли все обстоятельства его смерти.

– А я догадываюсь, в чём дело… Знал я ещё одного человека, связанного с Christian Science. Тот умер от перитонита, запретив вызывать «скорую помощь»!

Автор: Наталья Зимянина

Продолжение читайте в №5/2020 журнала «Тёмные аллеи»