В Павловске под Петербургом семья наша занимала дачу князя Волконского. Соседом был пианист Евгений Штерич. У него гостил молодой человек, обративший моё внимание. Он отличался весьма малым ростом и своеобразной физиономией, далеко не красивой, но оригинальной. Черноволосый, с коротким крупным прямым носом, с выдвинутым подбородком, он закидывал голову назад-вверх, вроде как стараясь казаться выше. Затем привычным жестом засовывал палец за разрез жилета под мышкой, что ещё более его выпрямляло. Всего поразительнее в нём были глаза, то неподвижные и задумчивые, то сверкавшие искрами, то торжественно расширявшиеся под воздействием вдохновения сверхъестественного. Он часто садился за фортепьяно и погружался в игру, не видя и не зная, что вокруг него происходило. Потом он начинал петь. Голос был сухой, слабый, даже неприятный. Сначала он вроде как шептал, постепенно мало-помалу оживлялся и переходил чуть ли не в исступление, выкрикивая высокие ноты с натугой, неистовством, даже с болью. Затем он вставал, начинал быстро-быстро ходить по комнате, то ли утверждая, то ли спрашивая: «А каков был грудной si bemol?!»

Мне кажется, что с этого времени я стал не то что понимать, но чувствовать, что гениальность и личность составляют два совершенно разнородных и независимых понятия. Гений может гореть в человеке вне и даже вопреки его физической личности, До Михаила Ивановича Глинки русская музыка походила на лубочную картинку. Глинка первый окунулся вглубь русского чувства и на самом дне нашёл тайник русской радости. Русского горя. Русскую раздольную душу.

Из воспоминаний графа В.А. Сологуба
«Исторический вестник», 1886

Иллюстрация: Илья Репин. Михаил Иванович Глинка в период сочинения оперы «Руслан и Людмила». 1887