Когда они встретились в 1923 году, удивлённый и восхищённый Нестеров сказал ему: «Вы большой, нужный художник... и с русской душой». Таких в стране, которая совсем недавно стала называться не Россией, а Советским Союзом, было уже немного. Многие художники эмигрировали. Другие ещё до революции срывали аплодисменты в Париже и не собирались возвращаться. У третьих… русской души и в помине не было. Четвёртые стали первыми и, сбрасывая с корабля современности старое искусство, ринулись с красным знаменем в авангард. Дар Кустодиева был редким, ярким, русским! Впитавший цвета, лица, походку, землю и небо, улочки, дома, обычаи, цветы и травы, льющуюся узорчатую речь, он любил Россию. И это невозможно было не почувствовать, разглядывая его картины.

И невозможно было представить, что с 1909 года пишет он их, преодолевая всё разрастающуюся дикую боль – такую, что кричишь! Отечественные и зарубежные светила предполагали опухоль позвоночника, оперировали, современные оспаривают. Точного диагноза как не было, так и нет. Но как же, полупарализованный, он писал? Вот, к примеру, портрет Шаляпина – такой большой?! Поинтересовавшемуся коллеге, историку культуры Петру Нерадовскому, Борис Михайлович объяснил просто, как будто здесь нет ничего особенного: на потолке был укреплён блок, через который была пропущена верёвка с привешенным на её конце грузом; с её помощью можно было приближать холст к креслу самому, без посторонней помощи, наклоняя его к себе настолько, чтобы можно было кистью доставать до его поверхности или удалять от себя, для того чтобы проверить написанное... Речь шла о портрете Шаляпина. И вот что великий артист, наблюдавший этот процесс, написал о Кустодиеве: «Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, но если я когда-либо видел в человеке действительно высокий дух, так это в Кустодиеве. Все культурные русские люди знают, какой это был замечательный художник. Всем известна его удивительная, яркая Россия, звенящая бубенцами и масленой. Его балаганы, его купцы Сусловы, его купчихи Пискулины, его сдобные красавицы, его ухари и молодцы – вообще все его типические русские фигуры, созданные им по воспоминаниям детства, сообщают зрителю необыкновенное чувство радости. Только неимоверная любовь к России могла одарить художника такой весёлой меткостью рисунка и такою аппетитной сочностью краски в неутомимом его изображении русских людей... Но многие ли знали, что сам этот весёлый, радующий Кустодиев был физически беспомощный мученик-инвалид? Нельзя без волнения думать о величии нравственной силы, которая жила в этом человеке и которую иначе нельзя назвать, как героической и доблестной».

Это благодаря Борису Кустодиеву мы сегодня помним ту Россию, которую не видели никогда. Боль ушла, а Россия осталась. Царская и Советская – радостная.

Публикуем страницы воспоминаний сына художника Кирилла Кустодиева.

О моём отце

(Из воспоминаний о Борисе Кустодиеве)

В начале десятых годов начал входить в моду футуризм, над которым отец подсмеивался. Он утверждал, что, умея писать и рисовать, можно легко сделать картину в стиле футуристов – чёрточками, полосками, квадратиками.

Безобразие и веселье.  Пуговкин – орёл!

А однажды даже поспорил с М.В. Добужинским, что за три часа напишет футуристическую картину темперой на листе тряпичного картона. Он так увлёк Мстислава Валерьяновича, что тот тоже решил писать картину, с тем чтобы обе работы представить на выставку футуристов. Судьями назначили жён, вменив им в обязанность засечь время – состязание начиналось в 12 и должно было закончиться ровно в 3 часа дня. Картины были написаны квадратиками, точно в срок, отец окончил даже на десять минут раньше.

Поскольку самим художникам сдавать «экспонаты» на жюри было неудобно, попросили снести их мою мать. Она была очень недовольна таким поручением, но уступила и отнесла картины, предварительно вставленные в рамы, на жюри. Через неделю пошла узнать результаты. Оказалось, приняли, причём сказали, что отцовская картина «Леда» будет «гвоздём» выставки.

Отец смеялся: «Вот какой Пуговкин! Орёл!» (Фамилией Пуговкин была подписана его картина. Псевдонима Добужинского теперь уже не помню.) Отец, мать и Добужинский пошли на вернисаж. Обе картины висели на почётных местах. Кончилось всё это «трагически». Обе картины экспонировались три дня, а затем были сняты и отправлены на нашу квартиру – каким-то образом были «разоблачены» авторы и, конечно, понята ирония.

К нам явился «ведущий» футурист (фамилии точно сейчас не помню, кажется, Кульбин) и устроил отцу форменный скандал, говоря, что неудобно, мол, Кустодиеву так делать – подводить своего брата художника, что ведь между коллегами должна быть солидарность: «Это просто безобразие, а ещё академик живописи!» Отец рассказывал: «Когда он ушёл, я долго смеялся и вот смею утверждать, что нарисовать человека по-настоящему трудно, для этого нужно умение. А для того чтобы стать футуристом, супрематистом или каким-нибудь другим «истом», для этого уметь рисовать и писать совершенно не нужно – это может сделать любой человек, и чем наивней, глупей и беспредметней будет сделано, тем лучше будет считаться картина. Этой шуткой мы доказали, что настоящий художник всё может написать, а они – футуристы – все кривляки, за душой ничего нет, а ходят в гениях. К тому же отпустили длинные волосы, обрядились в бархатные кофты, у одного даже пиджак зелёный. Смешно!..»

Вернувшись в 1915 году из Москвы после окончания работы в МХАТе, отец много рассказывал о своём московском времяпровождении. В свободное время он много гулял, изу­чая город; его спутником был В.В. Лужский. Часто ходил на Сухаревку, где шла бойкая разно­образная торговля, там его особенно привлекали продавцы с певчими птичками, которых он очень любил. Нравился отцу и вербный торг около Спасской башни. Не преминул, конечно, сделать наброски торгов в свой неизменный альбом, куда зарисовывал и толпы народа, и продавца шаров, и Спасскую башню...

«Вы, значит, художник?» Матрос с красным бантом

…Лето 1917 года, после второй операции, отец провёл в санатории «Конкала», в семи километрах от Выборга. Несмотря на плохое самочувствие, он много работал. Я приехал туда в конце августа. Однажды я повёз отца в кресле – по просёлочной дороге, мимо какого-то хутора – к красивому озеру, расположенному в лесу среди берёз и елей. Восхищённый видом озера, он решил его написать. Я поставил ему мольберт, на него подрамник с натянутым холстом, и отец погрузился в работу. Этюд получался интересным. Почти закончив, отец решил, что этюд «пуст», и я получаю распоряжение: «Кира, становись около берёзы, я тебя напишу, не люб­лю писать этюды без фигур, пусто как-то без них, а когда приходится писать без людей, то мне всегда хочется их приписать».

Уже тогда из-за своей болезни отец с кресла вставать не мог, и поэтому в Петроград ему пришлось возвращаться в «собачьем» вагоне. За кресло было уплачено как за багаж. Скорый поезд шёл четыре часа, и всё это время отец находился в «обществе» собак; их было несколько: пудель, бульдог, терьер и охотничьи. Собаки были в намордниках и на сворках, зацепленных крючками к стенкам вагона, отец в кресле поместился посредине. Всю дорогу он рисовал собак. Ему нравилось и то, что, как он говорил, «делай что хочешь – никому не мешаешь!»

...Осень 1918 года. По городу идут обыски: нужно ликвидировать притаившихся белогвардейцев, спекулянтов, изъять припрятанное «на случай» оружие. Пришли с обыском в наш дом. Двор полон народа: оказывается, в подвале обнаружено большое количество винтовок, наганы, патроны, шашки, арестованы три белогвардейца. Всё это я сообщал родителям, мои «донесения» очень пугали мать, ведь, по её мнению, и у нас было «военное вооружение» – охотничье ружьё и две малокалиберные винтовки. «У нас ружья, что же будет?» Отец по обыкновению шутит: «Ну кому нужно такое «страшное вооружение»?»

Но вот дошла очередь и до нашей квартиры: часа в четыре дня раздался стук в дверь. Отец в это время работал в мастерской. Дверь открыл я, на лестнице стояло человек шесть-восемь. Впереди матрос огромного роста, с большим чубом, в бескозырке, под распахнутым бушлатом на форменке перекрещённые пулемётные ленты, на правом боку в деревянной кобуре маузер. Несколько матросов в широченных клешах, с винтовками, женщина, по-видимому, работница, в красном платке и чёрной кофточке, в кобуре наган, и рабочий в кепке и кожаной куртке, с винтовкой; у всех на груди алые банты.

Матрос-великан сразу решает, что здесь «опять живёт буржуй». «А ну, показывай, что у вас есть!» Из передней через гостиную проходят в мастерскую к отцу; увидя его в кресле, спрашивают о здоровье. Оглядев стены, увешанные картинами, интересуются: «Вы, значит, художник?» Потом присаживаются на тахту. Матрос-великан интересуется, сколько нужно времени, чтобы написать картину. А портрет? Где всему этому учатся? «Хорошее дело, теперь художники очень нужны пролетариату, вот какая теперь начнётся прекрасная жизнь!» Проговорив об искусстве более часа и попросив отца писать много хороших картин «для мировой революции», они желают здоровья и трогательно, нежно пожимают ему руку.

«Любимая стенка» Бориса Кустодиева

В мастерской, около окна, была «любимая стенка» отца, где висели картины и рисунки его приятелей и любимых им художников. Здесь же находились и большая новгородская икона XII века «Житие Богородицы» и красивый иранский изразец XV века – на голубом фоне всадник на белом коне; от света, падающего из окна, он блестел всеми цветами радуги.

На этой стенке висел автопортрет Ф.И. Шаляпина, сделанный карандашом; сбоку – дарственная надпись Фёдора Ивановича. Рядом эскиз отца к «Вражьей силе» – продолговатая акварель с надписью: «Согласен. Ф. Шаляпин».

там небольшая, очень красивая по цвету «Радуга» К.А. Сомова, эскиз М.В. Добужинского к спектаклю «Месяц в деревне» (синий круглый зал) и портрет отца в профиль, сделанный тушью Г.С. Верейским. Здесь же – окантованная репродукция картины П. Брейгеля «Охота». Отец очень любил этого художника и всегда отмечал исключительное умение Брейгеля изображать людей в природе – слитность пейзажа и фигур. Необычайно интересно рассматривать на его картине, что делается с людьми на льду, с санями на дороге, следить за полётом сороки в небе. Великолепное умение передать настроение, величие природы, в которой «копошатся людишки». Рядом с Брейгелем находился офорт Рембрандта «Старик в меховой шапке». Отец преклонялся перед Рембрандтом и его мастерством в передаче сверкающего из темноты света и темноты светящейся. Висел на «любимой стенке» и эскиз А.Н. Бенуа к «Слуге двух господ» Гольдони с изображением улицы в Венеции, с дарственной надписью Бенуа. Часто отец, уже будучи больным, подъезжал в своём кресле-каталке к «любимой стенке», смотрел, иногда просил кое-что убрать на время и на это место повесить что-нибудь другое.

Таким только и должен быть поэт. Блок

Любил отец, чтобы во время работы ему читали; восхищался стихами и поэмами А.С. Пушкина. Особенно любимо было стихотворение Пушкина «Осень»:

Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и золото одетые леса...

Упомяну вкратце о А.А. Блоке. Помню, как Блок читал отцу стихи, а книжки своих стихотворений с автографом дарил маме (у неё были все книги, издававшиеся при жизни поэта). Отец говорил, что это большущий талант, и сам очень красивый и хороший человек, и руки у него необычайно красивы: «Вот таким только и должен быть поэт – он всегда горит!» Запомнился мне Блок в крахмальном воротничке, в чёрном костюме, с красивыми глазами, курчавой головой. К нам, детям, он относился как-то особенно нежно; рассказывал сказки, читал детские стихи и был очень весёлым. А когда читал стихи взрослым, становился серьёзным, поднимал голову вверх, глаза же как-то по-особенному блестели. Отец вылепил бюст Блока. После смерти поэта он отдал бюст отлить в бронзе, но отливка не была осуществ­лена, а оригинал из пластилина погиб.

Петербургские друзья. «Ёлочный херувим» Константин Сомов

Чаще всего у нас в квартире бывали художники М.В. Добужинский, Г.С. Верейский, К.С. Петров-Водкин, К.А. Сомов и Ф.Ф. Нотгафт, занимавшийся издательскими делами. М.В. Добужинского я помню с самого моего раннего детства вплоть до его отъезда за границу. Я дружил с его детьми. С моим отцом Мстислав Валерианович был на «ты», но называли друг друга по имени и отчеству – так у них было принято...

…Константина Андреевича Сомова отец очень любил как большого мастера-живописца. Сомов был небольшого роста, кругленький, с чёрными волосами, всегда в крахмальном воротничке; его необычайно чистый и аккуратный чёрный пиджак был всегда разутюжен, создавалось впечатление, что ни одна пылинка, ни одна пушинка никогда на него не сядет, даже если рядом всё рухнет. Было в нём что-то от ёлочного херувима. Они с отцом взаимно интересовались техникой живописи; и тот и другой стремились достичь «эмалевости» и «вязкости» в своих картинах, как у старых мастеров. Отец выспрашивал, на чём пишет Константин Андреевич, употреблявший какой-то специальный, по собственному рецепту составленный разбавитель. Как-то Сомов подарил ему пузырёк с этим разбавителем; пробуя писать с ним, отец получал желаемую эластичность масляной краски. Жидкость была густая, янтарного цвета, на конце кисти долго висела каплей. Отец и Сомов находили, что в приёмах писания деревьев у них много общего.

Константину Андреевичу очень нравилась «Красавица»; отец написал и подарил ему маленькую картину, на которой изображены спящая купчиха и смотрящий на неё домовой. Написана она была блестяще, как миниатюра. Помню, как Константин Андреевич получал подарок: сидит на тахте в мастерской, держит в руках картину, лицо у него бело-розовое, румянец на щеках, – пристально разглядывает, восхищается техникой выполнения, телом купчихи, освещённым печкой, домовым, драпировкой. Оба увлекаются, много говорят о технике, отец жалеет, что в Академии художеств никто из преподавателей никогда не говорил студентам о технической стороне живописи и поэтому впоследствии, уже будучи мастером, нужно тратить годы на изучение техники, учась в музеях у старых мастеров или у больших современных художников. Вспоминает Цорна, который одним мазком мог обобщить форму, и она свободно, без усилий ложилась на холст. «Как жаль, что в Академии не говорят обо всём этом, а надо бы начать разговор с первого года обучения, например, как смешивать краски, вот хотя бы белила – ведь они делаются белее, если к ним прибавить немного сиены жжёной...»

Недели через три после получения этого подарка Сомов пришёл с небольшим свёртком в руках. Отец разворачивает – маленькая картинка, изображающая пейзаж с радугой и фигурками целующихся маркиза и маркизы. Написана превосходно, особенно небо – радуга так и светится. Отцу картина очень понравилась, в частности её поверхность, создающая впечатление эмали или фарфора…

Московские прогулки. Луначарский в открытом «Рено»

…С 1917 по 1921 год отец безвыездно прожил в Петрограде. В 1921 году актёры одной из студий МХТ пригласили его в Москву для постановки пьесы Гусева-Оренбургского «Страна отцов» в студии Лазарева. В самом начале мая мы всей семьёй выехали в Москву. Железнодорожные билеты нам достал скульптор И.С. 3олотаревский, который, собственно, и устроил эту поездку, сопровождал нас в дороге и жил с нами в Москве. Отца мы носили в кресле со вставленными ручками, превращавшими его в своеобразные носилки.
В Москве мы жили на Садово-Кудринской, напротив цирка, где некогда помещался ресторан «Альказар». После революции здесь разместилась студия; помещение это имело сцену, несколько подсобных комнат и невероятно большую кухню.

Однажды отцу сообщили, что А.В. Луначарский, узнав, что художник Кустодиев находится в Москве, приедет к нему, так как хочет с ним познакомиться. Был воскресный день, в студии никого не было; родители решили угостить наркома пельменями, которые мать моя – хлебосольная хозяйка и хорошая кулинарка – делала отлично. А.В. Луначарский приехал в три часа дня в открытом автомобиле «Рено». При встрече с отцом он сказал, что счастлив познакомиться с известным народным художником. Завязалась дружественная, интересная беседа. Говорили об эпохе социальных сдвигов, об искусстве, вспоминали заграничные музеи, которые оба хорошо знали. Говорил Луначарский превосходно – живо, образно. Мать пригласила к столу; нарком с удовольствием принял приглашение, сказав, что забыл уже и вкус пельменей, таскаясь за границей по ресторанам. Анатолий Васильевич одет был в чёрный пиджак, английские полосатые брюки и ослепительно белую крахмальную рубашку с манжетами; на носу поблёскивало золотом пенсне. Создавалось впечатление, что это учёный, профессор. У нас в гостях он провёл свыше трёх часов. Узнав, что отец не в состоянии самостоятельно передвигаться, Анатолий Васильевич пригласил всех нас прокатиться на его автомобиле – посмотреть город, заметив при этом, что отец может по телефону вызывать его автомобиль и совершать прогулки по городу. Я и шофёр снесли отца в автомобиль. Луначарский как любезный хозяин сел посредине, а по обе его руки мои родители, чтобы им лучше было видно, я сел с шофёром, и мы тронулись в путь. Осмотрели Кремль, Сухареву башню, проехали на Воробьёвы горы, вид оттуда был чудесный – заходило солнце, Москва загорелась оранжевым светом, внизу блестел Новодевичий монастырь, а по небу громоздились лиловые тучи.

На обратном пути Анатолий Васильевич сошёл около Тверской улицы, а мы поехали к себе в «Альказар»... Этой поездкой, а главное, знакомством с А.В. Луначарским отец был несказанно доволен. Своим знанием и пониманием искусства, своей эрудицией и простотой Луначарский произвёл на него незабываемое впечатление. Обещание, данное отцу, Анатолий Васильевич сдержал: за время нашего пребывания в Москве (мы прожили там три недели) он пять раз присылал отцу автомобиль для поездок и ознакомления с городом.

Блестящая премьера. Шаляпин

В течение 1920 года к нам часто заходил Фёдор Иванович Шаляпин; иногда он возил отца в б. Мариинский театр. Их непосредственное знакомство началось в 1919 году в связи с работой отца над эскизами декораций для оперы А.Н. Серова «Вражья сила», в которой Шаляпин был одновременно и режиссёром спектакля, и исполнителем партии Ерёмки. С предложением сделать эскизы для этой оперы к отцу приехали по поручению Ф.И. Шаляпина Дворищин и Янишевский. Отец дал согласие, и через несколько дней после этого к нам приехал сам Шаляпин вместе с дирижёром Похитоновым. Войдя в мастерскую, Фёдор Иванович сразу же возбуждённо начал рассказывать о своих замыслах. Затем все перешли в гостиную, где Похитонов сел за рояль, а Шаляпин спел почти все партии оперы. Отец сидел с альбомом в руках, тут же делал наброски будущих декораций и обсуждал их с Фёдором Ивановичем. Так просидели они часа три, а затем расстались, условившись встретиться через неделю; к этому времени отец должен был приготовить черновые эскизы. Он страшно заинтересовался Шаляпиным: после его ухода работал весь вечер и всё говорил, что ему очень хотелось бы написать портрет Фёдора Ивановича, обязательно на фоне русской зимы, на фоне Широкой Масленицы, но сомневался, что тот согласится позировать из-за своей занятости. Кроме того, отец опасался, что ему не удастся передать всей выразительности лица Шаляпина.

Когда черновые эскизы были готовы (некоторые в карандаше, другие акварелью), Ф.И. Шаляпин приехал снова и, рассматривая эскизы, радовался, что отец верно понял его мысли. Потом они долго беседовали, вспоминая различные случаи из жизни на Волге, а я, присутствуя при этом разговоре, не сводил с Шаляпина глаз и слушал как заворожённый. После утверждения черновых эскизов отец стал работать маслом; формат эскизов был довольно велик. Писались эти эскизы около двух месяцев. Шаляпин пришёл от них в восторг и сказал, что обязательно купит их для своей коллекции. Спустя три дня после посещения Шаляпина приехал Б.Э. Янишевский, ведавший постановочной частью трёх академических театров, и разговор пошёл о технических вопросах. Декорации выполнялись М.П. Зандиным и С.А. Евсеевым, а отец написал дополнительно к эскизам два больших портрета маслом – купца и купчиху.

Когда начались репетиции, Шаляпин несколько раз заезжал за отцом и отвозил его в театр; однажды Фёдор Иванович внёс его в свою ложу на руках. Премьера прошла блестяще. Принимали на ура и певца, и декорации, в особенности сцену Масленицы. Шаляпина заставляли несколько раз бисировать «Широкую Масленицу» в сцене у трактира. Домой вернулся отец возбуждённый, говорил, что Шаляпин – гений и что для истории необходимо написать его портрет.

На другой день после премьеры «Вражьей силы» к отцу приехал Шаляпин со своим секретарём Дворищиным; войдя в мастерскую, Фёдор Иванович запел «Славу», Дворищин подпевал. Шаляпин благодарил отца и наговорил ему комплиментов. Отец тут же заговорил о портрете, Шаляпин согласился позировать, но добавил, что не сразу сможет этим заняться, так как ему нужно куда-то уехать.

Портрет великого человека с маленьким бульдогом

После премьеры знакомство не прекратилось, Шаляпин продолжал бывать у нас и иногда возил отца в б. Мариинский театр. Вскоре Фёдор Иванович попросил отца написать портрет своей жены Марии Валентиновны. На портрете она изображена сидящей за столом, в красной душегрейке, под деревом на фоне города. А как-то в середине лета 1921 года Шаляпин позвонил отцу и сказал, что он свободен и может приехать позировать. В июле отцом был сделан эскиз, после чего он нарисовал голову в натуральную величину. Шаляпин попросил изобразить на портрете его дочерей, и, после того как отец согласился, Фёдор Иванович пришёл с ними. Они изображены на втором плане картины.

был натянут на подрамнике размером примерно 210×170 см. Отец наметил рисунок жидко разведённой масляной краской, потом стал писать лицо и фон. Во время перерывов в позировании Шаляпин рассказывал о своей жизни и сделал несколько рисунков, среди них автопортрет; эти рисунки он подарил отцу. Во время сеансов приходили к нам друзья отца – художники. Г.С. Верейский сделал с Шаляпина рисунок, а скульптор Я.А. Троупянский вылепил маленькую фигуру.

Иногда Шаляпин предупреждал по телефону, что вынужден пропустить сеанс. Отец чувствовал себя в это время неважно, но работа над портретом всё-таки продвигалась. Любопытно было смотреть, как «позировала» любимая собака Фёдора Ивановича – чёрно-белый французский бульдог (он изображён в правом углу картины в натуральную величину). Для того чтобы бульдог стоял подняв голову, на шкаф сажали кошку, и Шаляпин делал всё возможное, чтобы собака смотрела на неё. Собаку отец рисовал дней пять, по часу в день. Она была дрессированная: когда Фёдор Иванович говорил: «Городовой!» – бульдог падал замертво.

Портрет был закончен в два – два с половиной месяца. Как и эскизы к «Вражьей силе», Фёдор Иванович купил его и увёз в Париж. Он предупредил, что денег у него мало, и отец отдал портрет за четыреста с лишним рублей, сказав, что только Шаляпину готов отдать так дёшево.

Отец часто вспоминал Шаляпина после его отъезда за границу и говорил, что это был великий человек, добившийся всего сам, благодаря необыкновенному таланту, уму и сильному характеру...

Кирилл Кустодиев