27 января исполняется 180 лет со дня рождения русского художника, мастера пейзажной живописи Архипа Ивановича Куинджи.

Сегодня мы публикуем отрывки из книги А.А. Рылова «Воспоминания», посвящённые его любимому учителю и замечательному пейзажисту А.И. Куинджи.

Главным образом я работал дома. Писал картины и приносил профессору (А.И. Куинджи. – Ред.) на просмотр. Затеял я одну жанровую картину: отдых бродячего скрипача под берёзами. Музыкант со своей дочерью расположился на траве в тени завтракать. Выпустили они из своей клетки птичек со связанными крылышками, которые вынимают билетики со счастьем; пусть и они отдохнут на траве. Я нашёл подходящий тип немца-музыканта, написал с него и с девочки этюды в Академическом саду. Архип Иванович дал мне для картины свою скрипку.

После Пасхи почти все товарищи разъехались на этюды, а я из-за этой картины остался на весь май в городе и писал её в одной из комнат пейзажной мастерской. Накупил птичек и зарисовывал их. Архипу Ивановичу так понравилась тема, что он приводил других профессоров смотреть мою ещё далеко не оконченную и не удававшуюся картину. Я волновался, что не могу справиться с трудной задачей plein air'a (пленэр. – Ред.). Бросил один холст, начал на другом – дело пошло ещё хуже, и сюжет мне показался слишком сентиментальным. Кончилось тем, что я уничтожил оба холста. И попало же мне за это от учителя! Один этюд старика-немца приобрела Академия для своего музея, другой я подарил скрипачу Швачкину.

После обеда я приходил в мастерскую. Вся братия там сумерничала. Архип Иванович лежал на кушетке, а ученики кто где – на других кушетках и прямо на полу. В сумерках видны были только огоньки от папирос. Архип Иванович рассказывал что-нибудь о передвижниках, о Крамском или о своих успехах с «Берёзовой рощей» и «Днепром», о воробье, которого он вылечил, о голубях и т.д. Он с утра не уходил домой. Из ресторана ему приносили бифштекс, и он часто оставался с учениками до поздней ночи. Предложил он нам отправиться в путешествие по Крыму цыганским табором и жить на его земле близ Кекенеиза, на южном берегу Крыма. Он так хорошо описывал крымскую природу и жизнь среди неё, что я готов был хоть сейчас отправиться. Так мы сумерничали обыкновенно до пяти часов, когда приходила модель и мы кружком становились её рисовать.

Один из самых старых и близких моих друзей, Котя Богаевский, исключённый из Академии «за неспособность», так как его рисунки с натурщиков всегда получали четвёртую категорию, принятый Архипом Ивановичем в его мастерскую вольнослушателем, не рисовал модели; он был освобождён от этого нелюбимого им занятия. За рисованием Богаевский обыкновенно читал нам вслух по искусству или же играл на гитаре. Рисование продолжалось до семи часов, когда служитель Некрасов приносил в соседнюю комнату самовар. Богаевский, как староста, распоряжался чаепитием, сам для всех разливал чай, на столе появлялись груды свежих сосисок и вкусных булочек-рогулек. Мы прямо на бумагу выливали из баночки французскую горчицу и, макая в неё сосиски, отправляли их в рот во славу доброго хозяина нашего Архипа Ивановича.

С захватывающим интересом слушал я своего учителя, боясь пропустить слово. Речь его обыкновенно была беспорядочна, несвязна, и не было определённой темы в его беседах, но из них становилось понятным: к чему должен стремиться художник в своих композициях, как должен вынашивать картину, обдумывая ее всесторонне. «Внутреннее должно быть в картине», – говорил он.

После чая раскладывалась на столе карта Крыма и обсуждался маршрут будущего путешествия. Затем начиналось настраивание инструментов и раздавалась весёлая музыка: Богаевский, Чумаков и Калмыков играли на гитарах. К ним иногда присоединялись Зарубин и Химона на скрипках, а Латри – на мандолине, морской офицер Вагнер – на балалайке. Репертуар был невелик. Какой-то старинный вальс со словами для пения и «полечка». После музыки Калмыков изображал покупателя, выбирающего в магазине галстуки. Богаевский был продавцом, а мы все снимали галстуки и клали на стол. Архипу Ивановичу так нравился этот номер, что он постоянно просил изображать его. Он так хохотал при виде покупателя, потиравшего озябшие руки, переминающегося с ноги на ногу, зашедшего в магазин только за тем, чтобы обогреться, а вовсе не за галстуками.

С 1893 года в Академии были две пейзажные мастерские: Шишкина и Куинджи. Находились они в смежных помещениях нижнего этажа, с окнами, выходящими на 3-ю линию Васильевского острова.

 

Иван Иванович Шишкин заставлял своих учеников копировать одним тоном фотографии лесных пейзажей, снятые с натуры, в увеличенном виде, якобы для того, чтобы приучить их к передаче формы и рисунка деревьев, ибо нельзя же учить этому зимой с натуры. Такой метод не привлекал учеников; их было мало у Шишкина: они скучали над однотонными фотографиями и часто приходили за советами к Архипу Ивановичу и проводили вечера за чайным столом с куинджистами. Но всё-таки они очень любили своего деда-лесовика за его прямоту и непосредственность и летом вместе с ним охотно писали этюды в Меррекюле на Балтийском море.

Насколько в мастерской Куинджи кипела молодая бодрая жизнь, полная надежд, задора, настолько в мастерской Шишкина было скучно и малолюдно. Видя это, Иван Иванович предложил Куинджи слить обе мастерские и преподавать вдвоём. «Я, – говорит, – буду учить рисунку, а ты – колориту». Архип Иванович наотрез отказался от этого предложения, находя метод Шишкина вредным для живописца. Тогда Иван Иванович вышел из состава профессоров Академии. Его ученики перешли к Куинджи. Это были: Химона, Рущиц, Борисов, Вагнер, Бондаренко и Бубликов. Студия Куинджи стала занимать четыре большие комнаты. Стены были увешаны множеством больших этюдов и рисунков известных русских пейзажистов. Особенно много было работ мариниста Боголюбова, бывшего председателя русского художественного кружка в Париже. На работах его видна была заграничная культура, влияние Ахенбаха, Зиема и Барбизонской школы. Много было прекрасных этюдов леса Шишкина, Клодта, Феддерса и др. Особенно мне нравились превосходные, неподражаемые по мастерству карандашные рисунки деталей леса Шишкина, а также мастерские рисунки Фёдора Васильева.

С уходом Шишкина мастерская Куинджи еще более оживилась, пополнившись новыми силами.

Архип Иванович как-то случайно купил два участка земли на выгодных условиях и летом жил здесь с женой в полном уединении в маленькой разборной хижине, которую на зиму отвозили в деревню. Хижина была около сажени в длину и столько же в ширину. Эту крымскую землю Архип Иванович приобрёл в 1886 году не для одного себя, а для целой группы товарищей-передвижников. Земля эта находилась километрах в девяти от Симеиза к западу и состояла из двух участков: один назывался Ненели-Чукур, другой, против самого Симеиза, – Сара. Место дикое, нетронутое. Лес, камни, скалы и синее море. Нет никакого жилья поблизости, если не считать домика пограничной стражи по соседству на горе.

По его идее, здесь надо было построить дом для собраний с библиотекой и т.д., но товарищи скоро охладели к этой затее, и земля – двести сорок пять десятин – осталась за Куинджи. Вот в этой дикой местности, без всякого жилья, непосредственно на природе мы должны были жить.

 

С утра все уходили на этюды. То там, то здесь белели зонтики, под которыми синели согбенные фигуры художников. Я почти не уходил с берега моря, там работал и то и дело входил в воду: поплаваю, поныряю всласть и опять за этюд.

Часов в двенадцать слышались удары камнем по железной лопате, своего рода гонг: это Вилулла (сторож А.И. Куинджи. – Ред.) сзывал нас на обед. Он ежедневно привозил из деревни свежую баранину и хлеб и варил нам замечательный борщ с помидорами. После обеда пили кофе, затем каждый брал подушку и одеяло и, выбрав по вкусу тенистый уголок, предавался отдохновению. Подремав часок, мы снова отправлялись писать этюды. Вечером, лёжа на земле возле тлеющего очага, ужинали, зажарив шашлык, или пекли картофель. Перед нами бурлил самовар.

Архип Иванович не хотел нынче приехать в Кекенеиз, но мы всё-таки думали, что он не вытерпит не посмотреть, как живут и работают его ученики. Этюдов у каждого накопилось много. Я очень боялся показать свои работы учителю, так как был недоволен ими, недоволен настолько, что однажды решил их уничтожить – утопить. Свернув этюды в трубку, привязал к ней камень и лежал на песке в глубоком раздумье... Вдруг около меня оказалась комическая фигура Столицы на четвереньках, с кистью в зубах. Его появление как рукой сняло мое тяжёлое настроение. Этюдов топить я не стал.

Однажды ночью я проснулся от какого-то говора: гортанные голоса доносились издали. Я спал с краю. Открыл глаза и увидел на песке вдали три фигуры, сидевшие у зажжённого фонаря и говорившие по-татарски. Я прислушался, узнал голос Архипа Ивановича – шар-баджи, как его называл Вилулла. Разбудил товарищей, все побежали встречать дорогого хозяина. Другие двое были его проводники: Вилулла и Аби-Булла. Татары ушли домой в деревню, а Архипа Ивановича мы уложили в середину нашей общей постели. Почти до утра мы разговаривали.

Иногда Архип Иванович предлагал мне отправиться с ним на охоту за мидиями: это такие хорошенькие двустворчатые ракушки тёмно-синего цвета, в большом количестве сидящие на скале Узунташа сейчас же под водой. Я надевал через плечо наволочку, и мы отправлялись в море. Там, держась одной рукой за траву, которая, как бахрома, окаймляла скалу, другой отрывали от камня раковины и бросали их в наволочку. Из этих мидий мы варили вкусный пилав с рисом. Раковинки раскрывались сами, внутренность их заполнялась рисом. Надо было вылизывать вкусное нежное мясо с рисом.

 

Пришёл момент, которого я ждал с волнением: Архип Иванович пожелал посмотреть наши этюды. К этому времени я уже перестал бояться за свои работы. Среди массы этюдов были два больших, которыми я был доволен. Действительно, Архип Иванович одобрительно кивнул на них головой. На одном был изображён наш Вилулла верхом на вороной лошади, держа на поводу другую белую, на залитом солнцем выжженном лугу, на фоне моря. Другой этюд представлял штиль на море. Первая из этих работ была выставлена на отчётной выставке в Академии художеств и куплена вице-президентом И.И. Толстым. Но за один этюд с розовым вечерним небом и силуэтом скалы мне попало. Он рассердился за нежно-розовый тон неба. «Эт-то… надо бросить светлый краплак, это варенье, а не воздух». – «Архип Иванович, – возразил я, – чем же писать такое небо?!» – «Эт-то... надо красной охры взять, а от неё и всё остальное переписать», – сказал А.И.
Светлый краплак – и вдруг вместо него красная охра. Разница такая же, как лепесток розы и кирпич. Но делать нечего, стал переписывать этюд без краплака. Очень трудно, ничего у меня не вышло. Но я понял, что этого надо добиваться путём строгого отношения тонов. Урок навсегда остался у меня в памяти. Моя красочная гамма стала постепенно усиливаться.

Однажды Куинджи сам выбрал место для моего этюда. Он даже указал, от какого и до какого камня я должен писать. Я начал работать. Учитель сидел сзади и молча следил за ходом этюда. На первом плане я подробно выписывал каждый камень, далее – волнующееся море и любимую им скалу Узунташ. Куинджи остался доволен этюдом. Осенью на выставке он был приобретён директором училища Штиглица Г.И. Котовым.

Почему-то Архип Иванович не купался одновременно со своими учениками, стеснялся их. Когда они уходили с берега, одного меня он просил остаться с ним, и мы вдвоём купались, всегда подолгу. После купанья сидели на берегу, любуясь бакланами, сидящими на камнях, играющими в волнах дельфинами или парящими в вышине орлами.

Любовь к природе у Куинджи была какая-то особенная, доходившая до сентиментальности: он боялся топтать траву, раздавить нечаянно ползущего по дорожке жука, муравья и т.п. Трогательно было видеть, как он, расчищая берега источника, осторожно пересаживал травку на другое место. Дома он оставил на попечение жены целый птичий лазарет. К нему постоянно приносили раненных рогатками или просто больных голубей и воробьёв; он и жена делали перевязки, лечили их. Ежедневно в двенадцать часов дня, как только ударяла пушка с Петропавловской крепости, со всего города на крышу его дома слетались голуби, и Архип Иванович во всякую погоду выходил сам на крышу и бросал птицам из мешка просо или овёс.

Мы прожили на этом берегу два месяца. Архип Иванович предложил нам всем ехать домой и оставить его одного здесь. Каждому он дал денег на дорогу, казначеем его был тогда Химона, которому он ещё в Петербурге дал денег на всю нашу экскурсию.

Куинджи остался один в этой дикой безлюдной пустыне, у безбрежного моря, среди камней и дубовых лесов, поднимающихся к самому подножью крутых скал Яйлы.

 

4 ноября 1895 года на отчётной публичной выставке мастерская наша отличалась от других множеством хороших летних этюдов и картин.

Двое из нас – Мария Ивановна Педашенко и Кандауров – выставили свои дипломные работы. Педашенко написала радостную картину ранней весны «Прилёт жаворонков», а Кандауров – большую мрачную картину «Могила скифского царя». Обоим конкурентам Академия присудила звание художника, а Кандаурову, кроме того, заграничную командировку. М.И. Педашенко была первой женщиной, получившей академический значок. Выставка работ мастерской Куинджи имела большой успех. Много этюдов было приобретено Академией и публикой. Профессор Н.Д. Кузнецов как-то у нас за чайным столом спросил: «Скажи, Архип Иванович, где ты чай покупаешь?» – «А что, зачем это тебе?» – спросил Куинджи. «Да здорово твои ученики работают, успехи делают». И действительно, «чай» в мастерской играл большую роль в нашем художественном развитии.

Вечером мастерская во главе с профессором чествовала первый выпуск банкетом, устроенным там же, в мастерской. Был накрыт большой стол с винами и пр. В конце ужина на столе появился оригинальный торт, изображавший дипломную картину Кандаурова, – шоколадный курган с шоколадными лошадками, наверху сахарный бюст Куинджи. Всадники были политы спиртом и зажжены при потушенных лампах. С криком «ура» были подняты бокалы в честь наших героев. Когда спирт сгорел и зажглось электричество, наш специалист археолог Н.К. Рерих приступил к раскопкам по всем правилам науки. Архип Иванович получил свой бюст, искусно сделанный из сахара, а каждый из нас – по лошадке. Курган оказался очень вкусным, пропитанным ромом.

Мастерская начала свой зимний сезон. Я опять работал дома и приносил профессору свои произведения. Показал перелески в лунную зимнюю ночь. Архип Иванович остался равнодушен. Показал солнечный, тоже зимний пейзаж, он был недоволен и этой картиной. «Это не картина, это этюд; с натуры вы напишете это лучше», – сказал Архип Иванович. Действительно, картина походила на большой этюд, случайно взятый, композиции не было никакой. Не было определённой, ясной задачи: снег со следами зайца, кустики, голубые тени по снегу. С натуры, конечно, лучше, правдивее я бы сделал этот пустячок. Обе эти картины я немедленно уничтожил.

 

Товарищи днём работали – кто в мастерской, кто в музее, а несколько человек, выпущенные профессором на конкурс, над дипломными картинами, каждый в особой мастерской верхнего этажа. Это были: Химона, Рущиц, Пурвит, Столица, Борисов, Вроблевский, Курбатов, Бондаренко.

Вечером опять все собирались за самоваром, ели традиционные сосиски, говорили, а больше слушали Архипа Ивановича, засиживаясь часто до глубокой ночи. Возбуждённые, вдохновлённые, шли домой с желанием работать, полные надежд и уверенности в своих силах. Мы не могли сразу расстаться со своим профессором и обыкновенно провожали его до дому.

Ясно вспоминаю Архипа Ивановича, закутанного в длинную шубу с капюшоном, в высокой котиковой шапке. Дорогой он останавливался, когда какой-нибудь вопрос его особенно интересовал. Однажды Архип Иванович объявил, что завтра к нам приедет Иван Константинович Айвазовский. «Надо, эт-то, приготовить холст, краски и палитру, пускай он покажет, как пишет море», – сказал Архип Иванович.

На другой день всё необходимое было приготовлено: холст стоял на мольберте, большая палитра с кистями и ящик с красками лежали на табурете. Утром мы собрались в мастерской и с некоторым волнением ожидали знаменитого мариниста.

Наконец, в сопровождении Архипа Ивановича вошёл старик выше среднего роста, широкоплечий, слегка сутулившийся. Со своими седыми типичными бакенбардами, с бритым подбородком он походил на старого сенатора. Приветливо улыбаясь и кивая нам головой, Айвазовский прошёл по всей мастерской, на ходу взглядывая на работы учеников и делая лёгкие замечания: «Хорошо, хорошо, так, так, прекрасно. А это кто сказки рассказывает?» – указал он на эскиз Рериха, изображавший какой-то сюжет из русского эпоса. «А почему я не вижу моего внука?» – вдруг спросил Айвазовский. «Я здесь, дедушка», – отвечал Латри.

Архип Иванович подвёл гостя к мольберту и обратился к Айвазовскому: «Эт-то, вот... Иван Константинович, покажите им, как надо писать море». Айвазовский назвал необходимые ему четыре или пять красок, осмотрел кисти, потрогал холстки, стоя, не отходя от мольберта, играя кистью, как виртуоз, написал морской шторм. По просьбе Архипа Ивановича он моментально изобразил качающийся на волнах корабль, причём поразительно ловко, привычным движением кисти, дал ему полную оснастку. Картина готова и подписана. 1 час 55 минут тому назад был чистый холст, теперь на нём бушует море. Шумными аплодисментами мы выразили свою благодарность маститому художнику и проводили его всей мастерской к карете. Эту картину, подаренную нам автором, мы повесили на стену чайной комнаты, а под картиной – его палитру с красками и кистями.

В Академии художеств существовала студенческая касса взаимопомощи. При ней постоянная выставка ученических картин и этюдов. Публика охотно покупала произведения молодых художников, и это было хорошим источником дохода для кассы, которая выдавала ссуды под картины.

Архип Иванович Куинджи всегда так горячо, так искренно отзывался на все нужды учащихся, что касса взаимопомощи избрала его своим почётным членом. Сколько раз Архип Иванович выручал и кассу, и отдельных членов, вносил за правоучение и т.д.

 

Ежегодно в январе касса устраивала знаменитые тогда в столице художественные костюмированные балы, дававшие ей порядочный доход, но бывали и большие убытки, которые тоже покрывал добрый Архип Иванович.

Архип Иванович был самым деятельным, самым «беспокойным» членом Совета Академии. Он постоянно шумел, не стесняясь, всегда прямо высказывал своё мнение, часто идущее вразрез с остальными, и настойчиво проводил в жизнь поднятые им вопросы, заботясь прежде всего о молодёжи. Так, большую сумму, ассигнованную на ремонт огромных профессорских квартир при Академии, он предложил перевести на пособие учащимся, а ремонт производить каждому за свой счёт. Сам он отказался от половины своей квартиры. Многие видели в этом заигрыванье с молодёжью. Не для заигрыванья пришёл в Академию Куинджи, а для большого дела – поднять русское искусство и положить для этого все свои силы и творческие способности, бороться за это в течение всей жизни, оставив после себя след, достойный его неукротимого честолюбия. Надо расчистить путь для молодого искусства, помогать молодёжи, направлять её на прямую дорогу будущего.

Вместо прежней академической выставки, на которой хозяевами были важные академики и профессора, куда чрезвычайно трудно было попасть молодому художнику, Куинджи организовал новую выставку при Академии для выступления именно молодёжи. Окончившие Академию художники становились хозяевами выставки, носившей название «Весенней». По уставу она должна быть организована самой Академией и помещаться в её залах. Все учащиеся, имеющие академическое звание «художник» или участвовавшие ранее на выставках в столице, имели право выбирать и быть выбранными в члены жюри, состоявшего из пятнадцати человек. Жюри выбирало из своей среды председателя, секретарь был академический чиновник из канцелярии. Доход с выставки делился между участниками, каждому доставался порядочный дивиденд, в зависимости от оценки автором своих произведений. Эти выставки сразу завоевали популярность. Посещаемость была громадная, картины покупались музеями и публикой. От продажи и дивиденда художники к лету получали порядочные деньги и могли, накупив себе красок, поехать куда им вздумается. Газеты печатали подробные рецензии. В «Ниве» помещались снимки с картин. Молодые таланты со школьной скамьи делали уже себе имя.

Публикуется в сокращении

Из книги «Воспоминания» Аркадия Александровича Рылова