Несправедливо

К. Маковский. За чаем (фрагмент). 1914 г.

Его славе и гонорарам завидовали многие собратья по арт-цеху. Ещё бы, он писал портреты царя, великих князей и самых красивых женщин. Сам Третьяков хотел купить его историческое полотно «Боярский свадебный пир в XVII веке» – не хватило средств: за «Утро стрелецкой казни» Сурикова отдал 8000 рублей, а тут надо было выложить 20 000, и все уверяли, что картина того стоит! «Пир…» был куплен американским ювелиром Шуманом за 60 000. К тому же расчётливый заокеанский гость заказал ещё одно полотно – «Выбор невесты царём Алексеем Михайловичем» – и стал выпускать в США открытки с картинами Константина Маковского. Американцы даже пригласили русского художника написать портрет своего президента Теодора Рузвельта.

А на родине критики называли его «салонным» – что с того, что писал и крестьянских детей, и бытовые сценки из жизни простых людей. «Поверхностно» – был вердикт сограждан до 1917 года, «вреден» – после 1917-го. Не жалует его и сегодняшняя наша продвинутая элита. Даже те, кто восхищается прерафаэлитами, не хотят замечать, что Константин Маковский чрезвычайно близок им – по цвету, свету, радостному восприятию жизни и красоты. Превосходный художник, к тому же чрезвычайно много работавший и много написавший. Однако в музейных экспозициях нашего отечества он представлен скромно. Его работы проданы зарубежным коллекционерам, подарены лидерам некогда дружественных стран, в лучшем случае хранятся в запасниках. Несправедливо.

Страницы из воспоминаний сына Константина Маковского помогут лучше узнать и понять этого художника.

 

С моим отцом, Константином Егоровичем Маковским, связывают меня одни воспоминания детства и раннего отрочества, хотя было мне уже тридцать восемь лет, когда его не стало

Хорошее лучше помнится

К. Маковский. Автопортрет. 1856 г.

Семья наша распалась ещё в 1893 году, с тех пор я встречал отца лишь мельком, издали. Только раз, в сентябрьское утро 1915 года, у его гроба, я пристально всмотрелся в него как взрослый… Смерть произошла от несчастного случая: извозчик – на нём Константин Егорович возвращался в свою василеостровскую мастерскую – был опрокинут трамваем; удар головой о мостовую вызвал поранение, потребовавшее операции. Сначала он пришёл в себя. Но сердце не выдержало слишком сильной дозы хлороформа. Он умер, не приходя в сознание.

…Последнее свидание с отцом у его гроба запечатлелось навсегда, может быть, как самое значительное событие жизни. Я не отдавал себе отчёта прежде, до какой степени близок ему, невзирая ни на что: всё детство ожило вдруг, пронизанное его образом, а ведь там, в детстве, – питающие истоки нашей личности, корни всех последующих и радостей, и печалей…

В мастерской

…Я был ещё ребёнком – большеглазым, с золотистыми кудрями. Отец любил пользоваться мною как моделью, и это позволяло мне обозревать его мастерскую в том же доме, на Адмиралтейской набережной, где мы жили с 83-го года, но двумя этажами выше, – к ней надо было подниматься по чёрной лестнице через кухню. Как-то утром (отец работал неизменно по утрам) увязался я за ним, хоть и не предстояло мне позировать… Посреди мастерской на мольберте – холст аршин трёх в высоту; рядом передвижная лесенка с площадкой для работы над верхом картины; на холсте, протёртом кое-где жидким тоном, лишь намечены контуры фигур…

Как восхищала меня эта очень высокая и просторная мастерская с огромным окном налево от входной двери, пахнувшая скипидаром, вся заставленная старинной мебелью: шкапы, витрины, столики с плоскими ящичками для красок; баулы, ларцы из слоновой кости, кованые рундуки, букеты кистей в китайских вазах, набитые паклей манекены, и на стенах, до самого потолка, картины, гипсовые слепки, оружие. В глубине – арка в соседнюю темноватую комнату, тоже занятую всякими редкостями; оттуда нёсся многоголосый канареечный щебет – заморских птиц пестовал ютившийся в каморке рядом старый слуга отца Алексеич, маленький, щуплый, сморщенный, с серебряной серьгой в ухе; он перешёл к нам, кажется, по наследству от деда (превосходный портрет Алексеича «за самоваром» попал в Третьяковскую галерею).

Так вот: и часу не пробыв с канарейками Алексеича, вернулся я к отцу, а начатого холста и не узнать: подмалёвок ожил, не только цвета обозначились (по предварительным этюдам), но и вся композиция выступила из первоначальной туманности. Вдруг – люди, освещение, воздух, ткани, вспыхнувшие контрасты… Как по волшебству!

Сколько я ни знал художников, никто не работал непринуждённее, с такой непосредственностью, словно и задумываться не над чем, словно сами собой смешиваются на палитре краски, и кисти по холсту порхают, оставляя мазки как раз там, где надо. Много портретов написано отцом alla prima: именно эти-то, пожалуй, самые удачные, так же как этюды природы под открытым небом в один присест. С заказчиками бывали такие случаи; после первого же сеанса портрет готов, остаётся только подписать и, когда высохнет, покрыть лаком (писать ещё – только портить). Но заказчик, неискушённый в живописи, протестует: слыхано ли такие деньги платить за какие-то два-три часа работы? Приходилось хитрить:

– Вы меня не поняли, мне понадобится ещё с месяц, чтобы закончить от себя…

И через месяц, к общему удовлетворению, портрет отсылался заказчику в первоначальном виде…

К. Маковский. Семейный портрет. 1882 г.

Душа в душу

…Вологда. Детство моей матери протекло в этом богоспасаемом губернском городке, летом утопавшем в зелени, а в зимние ночи по улицам действительно бродили волки. Средства были скромные, светских развлечений почти никаких, вологодское общество, бывавшее у Летковых, состояло из чиновного люда и окрестных помещиков (Брянчаниновы, Вологодские, Местаковы). Семья, чрезвычайно дружная, была счастлива под крылом беззаветно заботливой и умевшей всё вытерпеть от слабого характером мужа Анны Павловны. Сёстры жили душа в душу и усердно учились…

Летковы произвели на отца впечатление чарующее. Понравился и он, хотя родные и находили, что для младшей Юлюши «стариковат» как будто – в те времена тридцатипятилетняя зрелость считалась уже преклонной. Но, сделав предложение, пылкий жених об отсрочке и думать не хотел: решено было сыграть свадьбу, как только невесте исполнится шестнадцать лет. Они исполнились 13 января 1875 года, а спустя десять дней, 22-го числа, в Почтамской церкви состоялось венчание.

В тот же день молодые уехали в Петербург на гагаринскую квартиру, а к весне – в Париж, где отец заранее подыскал мастерскую на бульваре Клиши; жилая квартира была снята на rue de Bruxelles, наискось от четы Виардо – в их вилле проживал и Тургенев. О встречах с Тургеневым я много слышал от матери; частенько заходил он к Константину Егоровичу (портрет Ивана Сергеевича, поколенный, был написан им ещё до Парижа).

У Виардо собиралось смешанное общество – и артисты-парижане, и представители русской колонии. Тогда из русских художников проживали в Париже Боголюбов, Похитонов, Леман, Харламов (написавший портрет Полины Виардо), жил и Репин. Часто устраивались у Виардо вечера, даже маскарады – на одном из них Тургенев появился русским парнем в косоворотке и шароварах. Это национальное обличие странно не вязалось с его речами, несколько презрительными ко всему русскому, к русской музыке в частности. Он высказывался без обиняков: «Oh, cette musique russe, quelle peste» («О, эта русская музыка, какое бедствие!». – Ред.). Полина Виардо не соглашалась с его нетерпимым западничеством. Она благоволила ко всему русскому.

Дочь её пела, а сын Поль был скрипачом. Между певцами на этих вечерах выделялась юная Александра Валериановна Панаева, с нею моя мать тотчас сошлась, возникла глубокая и длительная привязанность. До самого своего замужества (за кавалергарда Г.П. Карцева) Татуся, как у нас называли её, была ближайшей подругой моей матери и потрясала Петербург, бывавший у нас, своим драматическим сопрано с глубокими, за душу берущими нотами, хотя всю жизнь пела как любительница…

Один из удачнейших женских портретов отца – её портрет в бальном платье с нотами в руках – долго висел в нашем зале, где устраивались музыкальные утра и балы. Татуся часто исполняла дуэты с отцом и с матерью; не обходились без неё и домашние спектакли. Мужчины в неё влюблялись поголовно, даже такие отпетые «романтики», как поэт Николай Александрович Апухтин, неимоверно тучный, с заплывшим бабьим лицом, но обворожительно читавший свои салонные стихи:

К. Маковский. Портрет Александра II с любимой собакой Милордом. 1881 г.

Она была твоя, шептал мне вечер мая,

Дразнила долго песня соловья…

Пётр Ильич Чайковский посвящал Панаевой романсы, многие уверяли, что и он не на шутку увлекался ею…

Портреты Александра II

Началось моё участие во всевозможных картинах отца. Это я – «Маленький антиквар» за чисткой шпаги, написанный в следующую зиму, я же – боярский сынок на «Боярском пиру», а годом позже я старательно позировал для знаменитого «Семейного портрета» с матерью и сестрой. Но ещё раньше написан «Маленький вор» (приобретён Л.Г. Кузнецовым) – здесь, трёхлетним малышом в одной рубашонке, взгромоздясь на кресло, я тянусь к хрустальной вазе с пышными фруктами, а рядом огромный рыжий сенбернар выжидательно насторожился, протягивая к вазе лапу. Этот сенбернар не был наш пёс, его привозили на сеансы от В.Ф. Голубева, отца Вити Голубева, моего ровесника и приятеля с тех пор, как я себя помню…

Зато верным детским другом нашим много лет оставался сеттер-гордон, чёрный с жёлтыми подпалинами, породистый и смышлёный, подарок отцу Александра II. У государя был такой же пёс, но постарше, – Милорд, отец нашего гордона. Так назвали и мы своего сеттера, только произносили Милор, пофранцузски. С Милордом у ног написан Константином Егоровичем государь в Ливадии. Портрет поколенный, в гусарской форме.

Александр II любил живопись Константина Маковского. «Русалками», что появились на «Передвижной», он с места увлёкся, и этот третий большой холст был тоже приобретён для Эрмитажа – об удаче первый радостно сообщил нам Д.В. Григорович, свой человек «в сферах».

К.Маковский. Русалки. 1879 г.

Отец много раз писал государя – начиная с 1862 года, когда, будучи ещё учеником Академии (по заказу П.М. Толстого для русского посольства в Лондоне), отлично справился с портретом Александра II (государь дал ему один сеанс). В следующий раз для портрета, занявшего почётное место в Московской канцелярии (1868), государь позировал три раза и остался очень доволен сходством. Последний ливадийский портрет, законченный уже в Петербурге, отец повторял с вариантами неоднократно в течение ближайших лет: для императрицы Марии Феодоровны (в малом формате), для вел. кн. Марии Павловны, для принца Уэльского, для графа А.В. Адлерберга, и для императора Вильгельма I.

В Ливадию Александр II пригласил Константина Егоровича летом 1880 года – писать его, светл. кн. Юрьевскую и детей от неё: Георгия (Гогу), Ольгу и Катю. Пришлось вместо Каченовки ехать в Крым…

В Ливадии Александр II – он называл Константина Егоровича «мой живописец» – бывал с ним неизменно любезен, даже дружески доверчив, не раз намекал на свои нелады с «Сашей» (наследником-цесаревичем) и его миниатюрной супругой, не примирявшейся с поспешным (после кончины императрицы Марии Александровны) морганатическим браком государя. Огорчаясь на сына, государь проговаривался о суровости наследника, не забывая добавить: «Только ты никому не говори». В ливадийской обстановке он поражал своей простотой и сердечностью; когда писались портреты жены, сына и дочерей, он присутствовал на всех сеансах, давал осторожные советы, шутил, ласково призывал к порядку расшалившегося Гогу, а на прощанье передавал отцу конфеты и цветы «жене-красавице». Любил курить папиросы, которые подносил ему «его живописец», – с жёлтыми длиннейшими гильзами…

Из начатых в Ливадии портретов ни одного закончить тогда не пришлось. Сеансы были прерваны отъездом царя с семьёй в Петербург, портреты кончались уже позднее. Головы государя и кн. Юрьевской удались отцу сразу, фигуры дописаны с моделей…

К морганатической супруге государя не сохранилось никакой симпатии ни у отца, ни у матери. Светлейшая была женщиной не глубоких чувств, даже к собственным дочерям и к сыну относилась небрежно. На сеансы после первого марта дети являлись плохо вымытыми, с грязными руками, девочки в заношенных платьицах, выкрашенных в чёрный цвет (тут же переодевались в шёлк). И все трое воспитаны были плохо, не так, как подобает царским детям. Это не мешало им при случае проявлять своё августейшее «романовское» высокомерие…

Первое марта, вернее – обрывки этого страшного дня, оживает во мне с какой-то странной отчётливостью, и не только под влиянием рассказов матери, встретившей в это мартовское после-завтрака сани полицмейстера с умирающим государем. Помню, отчётливо помню, как, войдя в детскую, я был потрясён никогда ещё не слыханным мною воплем-причитанием нашей няньки (Дарьи Климочкиной): «Убили царя-батюшку, у-би-и-ли!» – заливаясь слезами, выла она, как бы выполняя обряд деревенских плакальщиц. Я бросился от неё в спальню к матери. Но и та плакала навзрыд. Этот испуг мой, это горе двух любимейших на свете женщин, матери и няньки Дарьи, я навсегда запомнил.

Покушение произошло в половине второго, а около четырёх прибывший гоффурьер повёз отца в Зимний дворец. Членов царской фамилии уже не было около почившего государя, вообще никого не было, кроме кн. Юрьевской – она стояла на коленях у дивана, на котором лежало тело государя, покрытое простынёй со следами крови. Не успевшее ещё остыть его лицо всё как-то съёжилось и было испещрено мелкими пятнами от осколков разорвавшегося снаряда. Даже гримировщикам не удалось сгладить этих пятен: они были заметны и тогда, когда облачённый в генеральский мундир искалеченный император покоился в гробу.

Отец писал посмертный портрет Александра II горько плача, – и позже всякий раз, когда говорил о «страшном сеансе», у него навёртывались на глаза слёзы. После двухчасовой работы в плохо освещённой мартовским солнцем комнате получился мастерски написанный этюд. Полотно до революции находилось в Гатчинском дворце.

…Русское общество было потрясено убийством Царя-Освободителя накануне обнародования одобренной им «Лорисмеликовской» конституции, потрясено и возмущено глубоко. Константин Егорович оплакивал в покойном государе и монарха-мученика, и просто человека, которому был горячо предан. Он присутствовал на процессе первомартовцев, жадно интересовался всеми фазами изуверского преступления. Но и тут сказался в нём увлекающийся «натурой» художник. Бывая в суде, он брал с собою карманный альбом и (украдкой, вероятно) зарисовывал действующих лиц судебной процедуры.

Не раз рассматривал я этот альбом – он оставался в нашей семье, лишь в «октябрьские дни» попал в музей революции. Беглыми штрихами намечены здесь и судьи (председатель, прокурор Муравьёв), и защитники, и присяжные, и подсудимые: Перовская, Рысаков, Желябов, Кибальчич. Может быть, тогда и задумывал Константин Егорович какую-то картину на тему 1 марта, но, видно, вскоре отказался от неё: сюжет не отвечал его творческим настроениям, он был уже захвачен московской Русью, замышляя свой «Боярский пир», и начинал писать к нему этюды. Негодование, какое вызвали в нём «герои» процесса, эти замученные долгими допросами интеллигенты, из политического фанатизма ставшие извергами, это негодование слишком не соответствовало его характеру, радостно-беззаботному, не склонному к гражданской патетике…

К. Маковский. Боярский свадебный пир в XVII веке. 1883 г.

…По кончине Александра II положение отца как «придворного» живописца пошатнулось. Новый двор сразу отстранил всех, кто был балован при старом… Но охлаждение двора не повлияло на разраставшуюся популярность отца и как портретиста, и как автора огромных исторических жанров: «Боярский пир», «Выбор невесты царём Алексеем Михайловичем», «Убор невесты», «Смерть Иоанна Грозного».

Живые картины

…В период больших композиций отца из древнерусского быта в большой моде были его «живые картины», т.е. воспроизведение на эстраде или на театральных подмостках в «натуральном виде» того или другого холста, хотя бы только им задуманного. Впрочем, в подборе фигурантов о точном сходстве не было речи. Для своих станковых созданий отец пользовался всякими моделями – от великосветских дам и вельмож до конюха Ивана, если подойдёт этот Иван своей красотой и статью. Случалось ему и «комбинировать» натуру, соединять двух, трёх натурщиков в один тип. Для «живых картин» позировали подгримированные петербуржцы из общества, и эти маскарадные постановки грешили, думается мне теперь, любительством небезупречного вкуса. Зато костюмы из драгоценных коллекций отца были автентичны, и целый цветник светских красавиц восхищал зрителей. Отец ставил их не только у себя дома. Он любил эту бутафорскую забаву, порой и вдохновлялся ею, замышляя новое произведение. В кружках любителей художеств он слыл постановщиком блестящим и искал случая увидеть воочию то, что мерещилось его фантазии и казалось «живописной правдой». Так, вспоминается ненаписанная им «живая картина», завершившая один из спектаклей у нас в доме Паулучи. Раздвинут занавес – перед зрителями мастерская Рубенса; окружённый дамами избранного общества в костюмах эпохи – Рубенс (сам Константин Егорович) пишет портрет жены; позирует моя мать, стоя в стильной раме; на ней красный берет с белым пером, она такая, какой изображена на упомянутом мною первом её портрете 83-го года. «Живая картина» называлась «Портрет жены художника».

…Театральное, «оперное» понимание истории с подменой её «живыми картинами» на полотне – грех существенный. Передовая критика начала века развенчала большие исторические картины отца, и если я говорю настойчиво о их «неправде», в связи с постановкой живых картин, восхищавших неискушённое в искусстве общество того времени, то чтобы пояснить, отчего изумительно одарённый Константин Маковский в конце концов пережил себя как исторический живописец, и всероссийская слава его померкла к концу жизни…

Последние встречи с отцом

К.Маковский. Дети, бегущие от грозы. 1872 г.

«Я давно хотел сказать тебе, Сергей… Я решил расстаться с твоей матерью. Со мной моя невеста. Хочешь, познакомлю?» Откровенно говоря, сразу не уразумел я смысла его слов, это «с твоей матерью» оглушило меня, так был далёк я от мысли, что мать и отец, какое-то одно целое – мой папа и моя мама, могут сделаться друг для друга чужими… Но любопытство ещё сильнее, чем недоумение, владело мной, пожалуй, когда я входил в соседнюю комнату… «Невеста» оказалась совсем молодой особой. Она приветливо протянула руку и – я почувствовал – взглянула на меня как-то особенно одобрительно… Я пробыл в комнате всего несколько минут. На прощание отец пригласил меня к себе на лето в имение около Нижнего Новгорода, где он собирался работать над давно начатой огромной картиной «Минин, собирающий пожертвования на защиту родины».

Только выйдя от отца, я понял всё… И впечатления за прошлые годы, подтверждая его слова, раскрывали свой страшный и до боли обидный смысл – для меня, старшего сына. Я сел за стол и написал письмо с отказом от приглашения – почтительно, но твёрдо попросил отца не рассчитывать на мой приезд в Нижний…

...Через тринадцать лет я встретился с ним на каком-то благотворительном концерте. Я был с матерью, мы стояли в фойе во время антракта. До того, за год приблизительно, моя мать «помирилась» с Константином Егоровичем, встретив его впервые после двенадцатилетней разлуки случайно в Париже. Она подробно рассказала мне об этом примирении: долго беседовали они тогда, даже завтракали вместе в каком-то ресторанчике, и отец горько сетовал на свою «невозможную» жену и на плохое воспитанье старшего сына Костеньки (к которому, видимо, был сильно привязан). О прошлом он вспоминал с покаянной грустью, жаловался на судьбу, называл мою мать «дорогая, милая Юлия Павловна», произвёл на неё впечатление очень ослабевшего и физически и духовно старика…

Она рассталась с ним дружелюбно и ждала новой встречи в Петербурге. Но он о себе не напомнил, на этом концерте столкнулись они опять ненароком.

– Если подойдёт к нам, Серёжа, поздоровайся с ним поласковей! Он очень несчастлив. Я давно всё забыла.

Отец заметил нас издали и, поймав поощрительный взгляд моей матери, подошёл к нам своими мелкими шажками, улыбаясь такой знакомой мне неуверенной улыбкой… Протянул руку (мне первому, до того, как поздоровался с матерью), я пожал её молча.

Толпа вокруг зашумела, антракт кончился, мы расстались… Это случилось ровно за год до его смерти.

Кстати

…На похоронах, 20 сентября 1915 года, произошло нечто совсем необычное для таких событий, как похороны художника, хотя это и не было почти замечено тогда Петербургом. Именем отца воспользовалась клика, с которой он никогда не поддерживал никакой связи, будучи органически чужд политике: на его похоронах устроил политическую демонстрацию пресловутый «Союз русского народа».

Отец, прославленный в своё время как «придворный портретист», выставлял одну за другой картины на сюжеты из жизни царской Руси и сравнительно незадолго до смерти написал своего гигантского «Минина» – этого было достаточно, чтобы черносотенная клика решила напомнить о себе на погребении Константина Маковского, окружив демонстрантами с национальными флажками катафалк по пути в Александро-Невскую лавру. Ведь остальные выдающиеся художники почти все так или иначе примыкали к радикальной интеллигенции.

Сергей Маковский

Теги: , , , ,