«В сущности, Пушкин был до крайности несчастлив…» – напишет незадолго до смерти поэта знавший, о чём говорит, граф В.А. Соллогуб. Он хотел быть другом его и был внимательным ко всякому событию в жизни Пушкина. Написано это было за полгода до известных всем трагических событий, закончившихся смертью поэта.

ГЕНИЙ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СЧАСТЛИВ

Его, Пушкина, сестра в то же примерно время поражена была «его худобой, желтизною лица и расстройством его нервов». Пушкин был напряжён, как пружина взведённого курка. Это сравнение потёрто от употребления, но тут оно больше всего уместно. Он не мог сидеть долго на одном месте. Не мог складно поддержать беседы. Мозги его были как бы отключены. Со стола падала ложка – он вздрагивал. Так, будто падала она ему прямо на больные оголённые нервы. Особо жутким в этом описании мне показалось то, что Пушкина мучительно раздражал тогда даже детский смех. Смех собственных детей, младшему из сыновей было лишь два года. Пишут, что этого, двухлетнего, он сёк уже розгами. Письма распечатывал со страхом.

Неврастения в крайней степени?

Жить так, конечно, было невыносимо. И нельзя было с этим жить долго. Но откуда же всё это взялось? Так ли должен себя чувствовать баловень небес, избранный счастливец, которого коснулся Божий перст?

Конечно, гений уже по определению не может быть счастлив, потому что он обречён на одиночество. Одиночество это безысходно, его не с кем разделить. Но все условия жизни Пушкина только усугубляли это непростое обстоятельство.

Вспомнился мне вороватый, страшно прожорливый, но и умный петровский птенец Артемий Волынский, который своим простым до гениальности определением самым понятным образом объединил все времена русской истории разом: «Мы, русские, кушаем друг друга, и тем сыты бываем».

Вот и попробую теперь сказать, кто и как сыт бывал, закусивши Пушкиным. Это поможет мне оправдать и объяснить заголовок. Начну с того, что и подсказан-то этот заголовок был прочитанным и перечитанным. Рассказывать буду без всякого порядка, определивши только, что все события тут ограничены пределами одного лишь страшного тридцать шестого в 19 столетии года. Последнего года Пушкина.

«КАК ТЫ НАДОЕЛ МНЕ СО СВОИМИ СТИХАМИ»

Начинать можно с того, что к этому времени окончательно ясно стало, что семейного счастья ожидать ему уже не стоит. Абсолютная глухота молоденькой очаровательной женщины к настоящим достоинствам мужа сделала её поведение по отношению к нему едва ли не преступным. Во всяком случае, в глазах светского общества, во власти которого было могущественное право создавать репутации. Человек без репутации по правилам времени становился изгоем. Пушкин принадлежал к своему времени, и что бы там ни говорили, мнение света убило бы его гораздо ранее пули Дантеса. Против мнения света можно было восставать, но обходиться без света даже Пушкину было нельзя. Пушкин был гениальный поэт, но гением житейских обстоятельств он не был. Ему хотелось чувствовать себя в жизни легко и свободно. Кто без этого греха – пусть первым бросит в него камень…

Итак, мы упомянули о глухоте.

Вот совершенно убийственная деталь. К Пушкину пришёл Боратынский и стал читать ему новые свои стихи. Увлёкся, стал говорить громко. Потом спохватился – не вышел ли из приличий. Взглянул вопросительно на Наталью Николаевну.

– Читайте, пожалуйста, я не слушаю…

Ещё вот что бывало. Не остывший от вдохновения, он, Пушкин, прибегал к ней со своими строчками. Ему немедленно требовалось разделить с кем-нибудь своё творческое счастье.

– Как ты надоел мне со своими стихами, – говорила она. И слова её ещё усугублялись тем, что никакого очарования в этой непосредственности не было.

Но это бы Бог с ним. Высшая женственность не в том, чтобы слышать стихи. Она в том, чтобы стать половиной мужа, оградить его от душевной неустроенности, дать чувство полноценности, собственного достоинства. Всякие ненужные и тягостные обстоятельства при этом становятся вдвое легче или вдесятеро невыносимее.

«НА КОЙ ЖЕ ЧЁРТ ТЫ ЖЕНИЛСЯ?»

О смысле своей женитьбы Пушкин добавлял ещё: «Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным».

В том, что опорой его «семейственной жизни» будет несгибаемая нравственность, Пушкин никогда уверен не был. Строчки его писем жене, когда он касается этой темы, не похожи на шутку: «…кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности – не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему».

«Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу; есть чему радоваться!.. Легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит только разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут».

Пушкин не знал ответной любви – вот ещё какая беда. Все его приключения на этом фронте, где вёл он до женитьбы весьма успешные наступательные действия, были не чем иным, как тем, что в России теперь всё же появилось и нашло, наконец, определение – секс. Впрочем, наше слово «похоть» суть дела объясняет лучше. Ему теперь мало стало простой физиологии, вне гармонии с любовью. Семейная жизнь ему этого не дала. Известный плотский акт, до которого Пушкин был большой охотник, в семейной постели всякий раз был не без элементов насилия с его стороны. («О, как мучительно тобою счастлив я, / Когда, склонясь на долгие моленья, Ты предаёшься мне нежна, без упоенья, / Стыдливо холодна, восторгу моему / Едва ответствуешь… / И делишь, наконец, мой пламень поневоле».) Разумеется, он сознавал, что жена была к нему равнодушна.

Есть пронзительный эпизод, который один может передать всю драму его семейной жизни. Как-то у него остался ночевать художник Карл Брюллов. И вот, ни с того ни с сего Пушкин стал приносить к нему спящих своих детей, по очереди. Неумеренно хвастал ими. Брюллову сразу бросилась в глаза фальшивость этих сцен. И он понял вдруг, что Пушкин хочет доказать ему, что он счастлив. Показать, что это обилие плодов любви и есть доказательство самой любви – обоюдной и полной. Брюллову стало грустно и нестерпимо жаль Пушкина. «На кой же чёрт ты женился?» – якобы спросил художник. – «Я хотел ехать за границу – меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что мне делать, – и женился».

В это время его видели на Невском в какой-то бекеше. На ней неизменно не хватало пуговицы. В глазах постоянных обитателей Невского проспекта эта отсутствующая пуговица стала метафорой его семейного счастья. Его не было.

Тут началась история с Дантесом. Дело, наконец, дошло до того, что сам царь сделал Натали Пушкиной «дружеское внушение» о том, что её поведение выходит за рамки приличий, а самому Пушкину за то, что мало уделяет внимания воспитанию своей юной жены. Пушкин тяжело пережил участие царя. Это чушь, будто подобные эпизоды не могли никак влиять на духовное могущество Пушкина. Всё это глупости от профессионального политизированного пушкиноведения. Дело-то как раз легче всего объясняется тем, что Пушкин был, пусть более совершенным, тут я вынужден повториться, но детищем своего времени. Потому и более уязвимым, что более совершенным.

Евгений Гусляров

Целиком статью можно прочитать в №4/2019 журнала «Тёмные аллеи»