«Балкончиком заинтересовались? Действительно необычный, стена, облицованная уральским мрамором от пола до потолка, и вдруг ни с того ни с сего эдакое окошко на маленькую дверку, да ещё на такой высоте и почти над сценой».

Балкончик

Александр Михайлович Герасимов, коренник управления всем многосложным хозяйством Союза советских художников, подтрунивать любил, но президиум Московского отчётно-перевыборного собрания для пустой болтовни не подходил. Александр Герасимов к пустой болтовне был не склонен, да к тому же мы сидели в президиуме.

Было и ещё одно обстоятельство, заставлявшее этого железного и жёсткого хозяина огромной художнической страны держаться именно с такой собеседницей достаточно официально. Совсем недавно на Учёном совете Академии художеств прошла защита двух искусствоведческих диссертаций Нины Молевой и Элия Белютина о Павле Петровиче Чистякове – старательно забываемом мастере, ведущем художественном критике второй половины XIX века, «всеобщем учителе русских художников». Защита прошла шумно, не без ругани, интриг, но успешно!

Так или иначе, отношения у нас сложились вполне уважительные, и теперь к нашему мнению и поднимаемым вопросам прислушивались. Первая часть собрания тянулась долго. Отчётный доклад А.М. Герасимова был длинным и изобиловал штампами. Однако напряжение нарастало. Все устали и с радостью высыпали на перерыв.

Но вот уже третий звонок. Мы возвращаемся в зал, и я задаю вопрос: кто выбрал для нашего заседания именно это помещение в новом корпусе КГБ на Большой Лубянке? Герасимов отвечает совершенно безразлично, что кто-то из ЦК партии: «Не мы же сами. Я так понимаю, скорее для острастки. Хотя художники народ не столько бунташный, сколько шумливый». Одновременно Герасимов спохватывается: «Я же ещё не сказал вам самого главного. Балкончик-то на ровной стене для себя товарищ Ежов придумал. Меня ещё в комиссию по согласованию вызывали».

И тут неожиданно вмешивается пожилая уборщица, смахивающая пыль с подоконника: «Так ведь не для себя – для доченьки. Уж как её, бедолагу, любил, всем ублажал. Вот и там за своим креслом в глубине комнаты для неё стульчик высокий поставили. Она чуть что норовит головку ему на плечо положить, а он её по головке гладил. По коридору идут, она обеими ручонками за рукав его гимнастёрки держится. Некрасивая такая, а видно, любили друг друга с отцом, хоть и названным – они с супругой её в детдоме взяли. Говорят, самую замухрышную. Больную. Очень о ней оба тревожились».

Все уж давно исчезли в зале. А я не могу оторваться от женщины с жёстким лицом, в форменном синем халате и таких же по цвету резиновых полусапожках. На мои слова: «Ребят всегда жалко. Из гнезда выпавших», – женщина поднимает на меня глаза: «Какое уж тут гнездо!» И, махнув рукой, исчезает в коридоре.

Откуда что берётся! Я бросаюсь за собеседницей: «А нельзя ли хоть глазком на это девочкино место взглянуть?»

Я не стала рассказывать ей, что знала о существовании ещё одного, скорее всего первого по счёту, подобного «балкончика». Он существовал в огромном зале заседаний Верхового Совета СССР в Большом Кремлёвском дворце. Архитектор Иванов-Шиц превратил в зал заседаний бывший Владимирский зал дворца, и балкончик под самым потолком в правой части президиума был продуман им с совершенно определённым смыслом.

Когда в марте 1939 года я школьницей входила в зал заседаний вместе с огромной делегацией пионеров и комсомольцев для приветствия проходившему здесь ХVIII партсъезду, стоявший на этом поднебесном балкончике вождь и учитель воспринимался как некое видение. Он стоял, пока делегации заполнят зал, и разыгрывалась достаточно сложная и многолюдная постановка приветствия. Но когда уже полностью были заняты намеченные места и раздавался сыгранный горнистами сигнал «Слушайте все», Сталин уже оказывался в толпе членов президиума, причём как бы в общей толпе со своими товарищами. Если уж Ежов и собирался подражать, то, конечно, только сталинскому варианту.

Автор: Нина Молева

Продолжение читайте в №5/2020 журнала «Тёмные аллеи»