Они добирались в Москву из госпиталей с фронта или из тыла, с пачками исписанных карандашом бумажек. Уже перетёртых, уже получитаемых... Искали мнимых знакомых. Читали свои стихи. Слушали чужие. Пробирались в гости в незнакомые дома. Жажда живого, только что написанного слова была так велика, что ни о каких сколько-нибудь приспособленных помещениях для встреч и выступлений не было и мысли.

Первая военная зима

Первый прогон своей сценической работы – о тургеневской любви проходил у меня дома в Замоскворечье. В «выходные данные» было трудно поверить: 14 кв. м, заставленных мебелью, плюс печка-буржуйка и полный первый курс Щепкинского училища, то есть 30 человек. Слушатели на подоконниках, в открытом коридоре, в дверях соседской комнаты. Столовый стол был вынесен по этому случаю на лестничную площадку. И это при том, что все присутствующие знали тургеневскую «Первую любовь» едва ли не наизусть. А если новые стихи? А если впечатления сегодняшнего дня? Будущий мастер художественного слова Борис Моргунов позже вспоминал о своём изучении живого слова, которое, как слетающих с гнезда птенцов, трепетно ловили слушатели.

Первая военная зима была единственной в истории Москвы без собственно учебной практики. В общей сумятице переориентации жизни столицы на восток нужды общеобразовательной школы не были учтены. Эвакуация семей, первые потери в составе учителей исключили собственно преподавательскую работу, но ребята всё равно тянулись к школам и к школьным библиотекам как местам привычных встреч. Так, в школе между Вешняковским и Первым Кузнецким переулками спонтанно возник свое­образный литературный кружок вокруг худенького невысокого мальчишки.

Московский литературный кружок

Советский Союз в предвоенные годы увлекался образами лётчиков, героизмом полярников, противостоящих тяжелейшим условиям далёкого Севера. Вот и в строках Алексея Шехватова был непознанный суровый мир, без сложностей быта, без угроз войны. Его герой погружался в мир внутреннего покоя и гармонии, а лирических образов «из нашей бучи боевой кипучей» было мало, зато появилось право человека на согласие с самим собой.

Ещё до войны неожиданно после нескольких длительных поездок на Север, за границу Шехватов возвратился с новым именем: Шехватов-Китли. Выяснилось, что Китли – это местность, которая относится к исторической области, именуемой «Графством Бронте», во внутренней части Британской Колумбии, и именно там Алексей создал свою семью. У него родился сын.

А ещё за время командировок Шехватов-Китли овладел скандинавскими языками. Никто не удивился, когда он начал работать на них в Радиокомитете и стал – смеялось всё его окружение – «контролёром эфира», в частности, на шведском языке. Более того, он получил в качестве ученика студента – выпускника исторического факультета, тоже увлекавшегося поэзией, Сергея Грибанова. Скорее всего, необычность научного профиля Шехватова-Китли позволяла существовать и его скандинавскому кружку. Не знаю, как это произошло, но через некоторое время он преобразовался в кружок любителей поэзии Валерия Брюсова, необычного и недооценённого нашего поэта.

Медведь одноногий

Гораздо более широкое распространение среди молодёжи получили в сороковые годы стихи Александра Говорова. Сочинённые вроде забавных куплетов, они неожиданно приобретали всё большую политическую остроту:

По железной дороге
Шёл медведь одноногий
И пол-литра в кармане он нёс.
Он зашёл в ресторанчик,
чекалдыкнул стаканчик,
Помянул восемнадцатый год.

Сын учительницы пения одной из московских школ, Александр Говоров был отличником, блестяще выдержал вступительный экзамен на первый курс открывавшегося Института международных отношений.

Я училась в это время в Щепкинском училище, и Говоров позвал меня на праздник открытия их института. Мы, несомненно, были не самой эффектной парой, открывавшей бал. Но Говоров в качестве дирижёра танцев был очень хорош.

Однако не заладились отношения вольнолюбивого студента с дирекцией, и Говоров был исключён из дипломатического института, что не помешало ему великолепно окончить Полиграфический институт, остаться там преподавателем, а потом и деканом одного из факультетов. Стал он и автором нескольких исторических романов.

Последний раз мы увиделись с ним в Центральном доме литераторов на премьере моего сценического рассказа «Загадка Нев­ского проспекта». В руках у Шуры был великолепнейший букет из каких-то экзотических цветов. На мой вопрос о куплетах Говоров пожал плечами: «Меня предупредили».

Сороковые-роковые

Москва. Серпуховская площадь. Очень длинный и тёмный продовольственный магазин. Затхлый воздух, запах гнили и одинокая фигура в старенькой, добела истёртой шинели. А ведь война только началась. Красноармеец повернулся, и я узнала одного из учеников студии художественного слова. Мне не довелось слушать его. Я никого не спрашивала, какие у него способности, хотя кругом было множество разговоров.

Мальчишка пережил весной 1941 года первую жизненную трагедию. Отец, известный переводчик Морис Гальперин, недавно скоропостижно умер от заражения крови (неудачно вырванный зуб). И семья разрушилась на следующий день после похорон – в доме появился отчим. Открылась долго скрываемая семейная тайна: мать – известный генетик – уже давно была связана со своим коллегой. О служебном романе не знал только очень привязанный к отцу сын. Когда через несколько недель после начала войны появилась возможность уехать на оборонные работы под Смоленск, 16-летний Юра не задумывался. Оставил Москву с первым же эшелоном.

Их забросили далеко на запад области. Ребята почти сразу попали под огонь немецких штурмовиков. Юру вернули в санитарном эшелоне. Следующим ударом стало уничтожение дома. В его отсутствие были арестованы мать и отчим. Товарищи из органов вывезли всю обстановку профессорской квартиры, кроме превосходного рояля и широкой тахты. Они, по-видимому, не проходили в двери или грабители не знали, куда их девать. В квартире появились новые жильцы, по существующему правилу комнаты и всё имущество отходили тому, кто осуществлял арест.

Ополченцу была оставлена одна комната с роялем и тахтой и ни одной тряпки, чтобы постелить постель или переодеть одежду. Новые жильцы через пару суток обратили внимание, что их сосед не показывается на кухне, а потом увидели через приоткрытую щель двери, что он лежит без сознания на полу. Никто не мог сказать, сколько времени он так пролежал. Никто не подумал сразу вызвать врача.

Военная перевозка доставила его в один из госпиталей, следующим было психосоматическое отделение психиатрической больницы имени Кащенко, в московском просторечии – Канатчикова дача. Штатские врачи сделали усилие избавиться от больного, которым никто не заинтересовался. Где искать родственников или друзей, людей, хотя бы знавших его?

В найденных при Юре документах единственным указанием была студия художественного слова Городского дворца пионеров и школьников. Однако по указанному номеру телефона сначала выяснить ничего не удалось, но всё-таки нашлись в городе его товарищи по учёбе, которые поехали в Нижние Котлы, что рядом с Даниловским кладбищем. Им главврач разрешил часовые свидания.

Подранок

Ещё доцветала сирень, кругом овраги утопали в зелёной траве, посреди которой стояла клетка – место свидания больных с посетителями. Сетка окружала небольшое пространство с чугунными скамейками. Небо видно только через густую колючую проволоку.

Товарищей по занятиям приехало много: аж трое! Во главе с очаровательной, в крутых кудряшках Сонечкой Шипковой, дочерью чувашского классика Дмитрия Петрова. Соня старалась незаметно встряхивать мелкий бисер слёз, стоявший рядом родственник Лили Брик не поднимал глаз от земли. Надо было что-то делать. Но что? Клеймо психосоматического отделения закрывало пути и в образовании, и в поисках квалифицированной работы. И всё же что-то удалось предпринять. Юре Гальперину, получившему уже инвалидность, полагались небольшие деньги – как-нибудь проживёт. А работа?

Товарищи придумали познакомить его с поэтической молодёжью Москвы из Литературного института. В полупустой комнате Гальперина на Большой Никитской в верхнем этаже доходного дома, окна в окна со зданием Консерватории, начал собираться поэтический семинар очень популярного поэта Ильи Сельвинского.

Народу раз от раза набивалось всё больше – сидели на тахте, на подоконнике единственного окна, на полу. Табуретку для мэт­ра брали с кухни.

…Доносятся звуки тоскующей скрипки
Из глуби провала окна.
Тоскливые звуки печальны и зыбки,
Как тени ушедшего сна.

Принял ли руководитель семинара это стихотворение, которое предоставил Гальперин? Скорее всего – нет. Но ведь Юра и не был официальным студентом Литературного института, как все остальные члены кружка.

После семинаров Сельвинского первые попытки Гальперина выйти на широкую аудиторию были связаны с вечерами поэзии на только что открывшемся философском факультете Московского университета. Прошли годы, и Старшинов сказал: «Я никогда не забуду этого подранка, прилетевшего умирать в наше общее гнездо».

Звёзды

Александр Межиров, Виктор Урин, Николай Старшинов, Юлия Друнина, Давид Самойлов – поэтические звёзды тех лет. Ребята, действительно прошедшие огонь первых, самых тяжёлых сражений Великой Отечественной.

Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.

Эти строки Юлии Друниной повторяла как мантру вся московская молодёжь. Девушка написала их в 1943 году на госпитальной койке, вспомнив, как в 1941-м «в конце сентября дивизия оказалась в кольце… Двадцать три человека вырвались из окружения и ушли в дремучие можайские леса…» А другие… Она была среди тех, кто вырвался.

…Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые…
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!

– спустя годы, в 1961 году, вспоминал Самойлов. Тогда уже появилось усиленно рекламировавшееся созвездие «шестидесятников», в журналах и газетах – всюду упоминались новые имена восходящей плеяды поэтов. Предлагалось восторгаться Евтушенко, Вознесенским, Ахмадулиной, и нигде в печати не всплывал написанный в 1944-м «Дикий мёд» Виктора Урина, на который тогдашняя аудитория отвечала бешеными аплодисментами.

…Был бой – и нет.
Но будет снова.
Между боями – до и от...
Поэт окопный просит слово,
И, опершись на пулемёт,
Мы слушали и пили мёд!

В уринских строках был незатейливый сюжет, но настоящая война: воинская часть, отбившаяся от своих, голодала не первый день. И вдруг пасека – море мёда. Головы, пьяневшие от роскошного угощения.

В поход с собою мёд бери,
Хороший мёд, толковый мёд.
Кто не был там, тот не поймёт,
Что пробки вылетают пулей
Одновременно, словно улей, –
Так пейте же, богатыри!
О нас в народе сложат саги,
Как мы из пехотинской фляги
В дни горя, дружбы и отваги
Хлебнули беспощадной влаги,
Медовой влаги, буйной влаги!

А ведь этим ребятам, окопным поэтам, не нашлось достойного места в хрестоматии поэзии военных лет, которую даже не дали им составить. Её за рубежом издал тот же Евгений Евтушенко.

Судьбы окопных поэтов сложились драматично. Ещё в шестидесятые появилась у них обида: да, они печатались, их книги издавали, но поэзия завоёвывала стадионы, а слава досталась не им. Впрочем, с этим ещё можно было примириться. Неуёмный Урин уехал в 1976 году в Сенегал, после того как его исключили из Союза писателей СССР за проект создания Всемирного Союза поэтов, президентом которого он назначил себя, а вице-президентом (по совместительству) – президента Сенегала Леопольда Сенгора. Сенгор тоже писал стихи и дал согласие стать не только вице-президентом Всемирного Союза поэтов, но и крёстным новорождённого сына Урина. Погостив в Сенегале, Урин переехал в США. В Россию он приезжал в 2002 году, но это была уже другая страна, да и сын не захотел с ним встретиться. Урин умер в Нью-Йорке через два года.

Там же в 2009 году был похоронен Александр Межиров. Пережить перестройку смогли не все. Пережить войну было легче.
21 ноября 1991 года покончила с собой Юлия Друнина.

…Ухожу, нету сил. Лишь издали
(Всё ж крещёная!) помолюсь
За таких вот, как вы, – за избранных
Удержать над обрывом Русь.
Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!

К слову

Вот так и оказались мы в долгу перед окопными поэтами, не защитив их от свободы, за которую они воевали и которую под попсовые овации стадионов подменили. Наше оправдание только – «Бессмертный полк» и Россия, которую пустить под откос эти люди не дадут.

Автор: Нина Молева