В конце октября поздно вечером возвращался в свою мастерскую на Долгоруковской улице в Москве. Шел мелкий дождь.

Мимо меня быстро прошёл человек, одетый в летнее пальто, с поднятым воротником, с опущенными в карманы руками.

И вдруг я услышал знакомый голос:

– Коровин…

Я обернулся: передо мною стоял Михаил Александрович Врубель. Я не ожидал, что он в Москве, и спросил:

– Давно ты в Москве? Отчего же ты до сих пор не отыскал меня? И Антон здесь…

«Антоном» мы звали Серова («Валентин – Валентоша – Антоша – Антон»).

– Я недавно приехал. Не в том дело. Пойдём в цирк…

– В цирк? Зачем? Поздно…

– Ты никогда не видел такой женщины. Понимаешь? Ты никогда не видел такой красоты…

Врубель стоял передо мной. Котелок его был надвинут на лоб. Худое прекрасное лицо Врубеля выражало в эту минуту какую-то особенную радость, какой-то полёт.

– Что ты говоришь?.. Какая красота, – сказал я, – ну, пойдём…

Мы прошли за кулисы цирка мимо каких-то артисток, артистов, собак, лошадей…

– Постой… – остановил меня Врубель, – сейчас как раз её номер.

Действительно, мимо нас проезжала нарядно одетая балериной – с бледным лицом и нежным взором тёмных глаз – сидящая высоко на лошади женщина.

– Вот она, смотри…

За ней двигались другие лошади. Несли большие кольца-обручи с натянутой бумагой, через которые прыгают в цирках. Несли высокие табуреты, какие-то другие предметы.

К нам подошёл низкого роста человек, перевязанный у пояса красным шарфом, в синей вязаной рубашке, красивый, коренастый и с очень широкой сильной шеей. Он поздоровался с Врубелем, и они заговорили по-итальянски (Врубель говорил на восьми иностранных языках). Врубель познакомил меня с ним. Это был муж цирковой наездницы.

Издали я видел, как она на своей лошади носилась по арене. Она прыгала через обручи. За ней бегал рыжий клоун. Но вот её номер кончился, и, возвратившись со сцены, она соскочила с лошади, подошла к Врубелю и быстро заговорила с ним по-итальянски. Познакомив меня и с ней, Врубель сказал:

– Мы сейчас поедем вместе… Я живу с ними… Здесь недалеко… Пойдём туда…

Мы пришли с ним в убогую московскую квартиру, где-то на Третьей Мещанской, в деревянном доме, на втором этаже.

На некоторое время мы остались с Врубелем одни. Он зажёг лампу. Лампа осветила небольшой, покрытый вязаной салфеткой стол. На нём грудой лежали пустые коробки из-под папирос, краски, кисти. Тут же я увидел стоящие на диване две большие – до самого потолка – картины.

На одной из них огромное лицо женщины, с прямой, высящейся, как столб, шеей, большими глазами, прямо в упор смотрело на меня.
В этих глазах была непостижимая глубина взора. Матовые губы, алые, извилистые, выражали печальную кротость. Лики мадонн вспоминались мне!..

На фоне картины были облака – мягко-ритмические, как бы излучающие пучки разложенного на цвета радуги спектра… Лицо женщины было подобно видению… Оно терялось в облаках, переходя в них, ритмически соединяясь с ними и очертаниями формы, и цветовыми созвучиями. Странная, невиданная картина!.. Она не походила ни на что, созданное доселе в живописи…

– Что? – сказал Врубель. – Это она… Ты увидишь… Большая потому, что я так хочу… Эти избитые, вечно одни и те же, размеры мне надоели… Они вовсе не нужны… К чему нужно это подобие правды?.. Все эти головы в прическах куафёров (парикмахеров. – Ред.)? А вот я делаю её так, как она является воображению… Я знаю, что это испугает всех. Но ведь ничего не существует в отдельности. Эти облака и она – они равно прекрасны. Но формы, формы!..

Я о них думаю… Вы, никто, не знаете, что такое форма… Вы просто все списываете… Как всегда… Ах, как мне всё это надоело!..
На том же диване, рядом с картиной женщины, стоял такой же большой картон, и на нём было написано распятие поникшего головой Христа.

Всё тело Христа было как бы из мелких-мелких филигранных бриллиантов, и каждая грань их светилась радужным сиянием. По обе стороны Христа – два херувима; и они сияли гранями рубинов и изумрудов. На расстоянии очертания самих фигур не были различимы за этим сиянием… Спускавшиеся драпировки и ткани были отделаны золотом. Фон – Поль Веронезе, a verte émeraude (изумрудно-зелёный. – Ред.).

И на нём – пейзаж со склоняющимися оливковыми деревьями, каких-то удивительных форм, как мелкий-мелкий изысканный узор. Эти две картины, столь противоположные друг другу, были совершенно своеобразны. Они покоряли своей торжественной мощностью.

В комнату вошла артистка-наездница, и с нею её муж. Поспешно и ловко они убрали стол для чая. Муж и жена хлопотали оба. Откупорили красное вино, и хозяйка, посмотрев на меня, на ломаном русском языке сказала:

– Господин, раздевайтесь… Садитесь… Есть… Я вас любит… Вы друг Миша…

А тем временем Врубель и её муж уже быстро и горячо говорили о каких-то делах цирка, о каких-то несправедливостях, о каких-то завистях и интригах артистической цирковой среды.

Я, невольно вглядываясь в лицо женщины, увидел какую-то особенную торжественность. Её наряд – зелёная кофта из шерсти-жерсе (джерси. – Ред.), красная юбка, пёстрый безвкусный наряд, Ред.)напоминающий попугая, – и бархатная лента на шее с большим помятым золотым медальоном – составляли чрезвычайный контраст с её прекрасным лицом, как бы явившимся к нам из другого далёкого века. Прямая посадка… Изумительной красоты удлинённое лицо… Его торжественность… Какой-то царственной формы лебединая шея… И на ней прекрасная голова с опущенными вниз глазами – глазами невыразимой кротости – такие прекрасные глаза бывают у лошадей и оленей…

Я помню – у одного убитого на моей охоте лося были такие же чистые, такие же кроткие глаза…

Мы долго сидели за столом, и разговор Врубеля с хозяином квартиры продолжался по-прежнему оживлённо. В их разговор, всё о той же цирковой жизни, изредка вмешивалась и она, вставляя в него отдельные замечания.

«Странно, – подумал я, – какой особенный человек Врубель!.. Почему он увлечён этими далёкими от него интересами цирка?.. И как он оживлён, разговаривая о том, что кто-то кого-то победил в цирковом трюке и что кто-то не смог спрыгнуть с трапеции на каком-то восьмом кругу… Странно…»

Так прошёл этот вечер.

Я поднялся из-за стола и стал прощаться. Я условился с Врубелем, что он на другой же день утром придёт в мою мастерскую.
Помню, помогая надеть пальто, артистка-наездница сказала мне:

– Я вас очень любит… Картины Врубель тоже… Он Джотто… Да, да, даже больше… Искусство понимайт очень трудно… Мало понимайт искусство… Бог и искусство мало понимайт…

По дороге домой, на Долгоруковскую улицу, на убогом московском извозчике, в 2 часа ночи, я думал:

«Особенный человек Врубель… Какой замечательной, какой искренней души!.. Но что это такое?.. Поклонение красоте этой женщины?.. Да, она красива – особенно красива. «Искусство и Бога мало кто понимает»… Как странно было услышать это из уст цирковой артистки».

Подробнее читайте в №2/2021 журнала «Тёмные аллеи»

Автор: Константин Коровин