Эта девушка получила отличное образование, знала несколько языков, играла на рояле и арфе, прекрасно пела и рисовала. Поступив в Академию живописи, Мария Башкирцева за два года окончила курс, рассчитанный на семь лет. Профессионально она рисовала всего несколько лет, но, несмотря на это, её художественное наследие насчитывает около 150 картин и не менее 200 рисунков и акварелей. «Дневник» этой талантливой девушки (одни называли его «графоманством», другие – «законченной, наполненной чаяниями и страданиями, душевной и физической болью человеческой жизни») был переведён на все европейские языки, и вокруг его автора сразу же сформировалась настоящая легенда, которая вдохновляла не одно поколение читателей, но имела мало общего с настоящей личностью Марии Башкирцевой.

Анализ содержания «Дневника» не входит в задачи данной статьи, однако рассмотреть некоторые его фрагменты представляется просто необходимым.

Тайна даты рождения

Фотопортрет Марии Башкирцевой. 1878 год

Мария Башкирцева утверждает, что она родилась 11 ноября 1860 года на Полтавщине. Однако на этот счёт есть и другое мнение. Некоторые её биографы, например, считают, что датой её рождения является 12 ноября (по старому стилю) 1858 года. Объясняется подобная нестыковка, скорее всего, тем, что её мать, Мария Степановна, не хотела, чтобы окружающие узнали о рождении дочери всего через семь месяцев после её свадьбы с Константином Павловичем Башкирцевым, сыном столбового дворянина и генерала времён Крымской войны.
Мария появилась на свет в Гавронцах под Полтавой. Её мать, урождённая Бабанина, была из старинного дворянского рода, в котором прослеживались татарские предки. Отец Марии был весьма образованным человеком, не лишённым литературного дарования. Долгое время он занимал пост предводителя полтавского дворянства. Семейная жизнь родителей не сложилась: они расстались спустя два года после свадьбы. В результате Мария воспитывалась блестяще образованным дедом, поклонником Байрона и англоманом, и двумя гувернантками – русской и француженкой.

Мать Марии пользовалась довольно сомнительной репутацией. Сестра матери, тётка Марии, в 1871 году овдовела, и родные её покойного мужа Фаддея Романова преследовали её бесконечными судебными процессами, оспаривая завещание, по которому ей лишь после года совместной жизни было оставлено огромное состояние. Ещё хуже обстояло дело с их братом, дядей Марии: этот «дядя Жорж», картёжник и пьяница, всё время то попадал в неприглядные истории, из которых сёстры вызволяли его с помощью взяток, то устраивал родственникам безобразные сцены. Всё это происходило на глазах у девочки. Очевидно, что, где бы ни бывало это странное семейство, «приличное общество» не желало допускать его в свою среду. Таким образом, у Марии возникло чувство одиночества и отверженности, выплеснувшееся на страницы её дневника.

Итак, после развода, в мае 1870 года, мать забрала с собой Марию и отправилась за границу. Около месяца они провели в Вене, «упиваясь прекрасными магазинами и театрами», потом приехали в Баден-Баден, а в 1871 году – в Ниццу.
Поездка эта стала возможной благодаря деньгам сказочно богатой вдовы старика Фаддея Романова – Надин Бабаниной, младшей сестры матери Марии.

Скучная Ницца

В то время высший свет бывал в Ницце лишь зимой, пребывание же там в купальный сезон, как ни странно, считалось «пошлостью, которую не может себе позволить аристократ». Башкирцевы поселились в Ницце «напостоянно», и юная Мария Башкирцева тут же начала жаловаться на страшную провинциальную скуку этих мест.

В 1873 году она отзывалась о Ницце весьма критически: «Я смотрю на Ниццу как на место изгнания… С зимою появится общество, а с обществом веселье, тогда будет уже не Ницца, а маленький Париж. А скачки! Ницца имеет свою хорошую сторону. Тем не менее шесть или семь месяцев, которые надо здесь провести, кажутся мне целым морем, которое надо переплыть».

9 июня того же года она писала: «Я чувствую себя усталой, вялой, неспособной работать. Лето в Ницце меня убивает, никого нет, я готова плакать. Словом, я страдаю. Ведь живут только однажды. Провести лето в Ницце – значит потерять полжизни. Я плачу… О, если бы мама и другие знали, чего мне стоит здесь оставаться, они не заставляли бы меня жить в этой ужасной пустыне».

Как видим, поначалу приморский город девушке очень не понравился. То ли дело Париж! И Мария мечтала о Париже, где, как ей казалось, она сможет «войти в общество через русского посланника».

Заметим, что «войти в общество» в Ницце ей никак не удавалось. Мадам Тютчева (родная сестра Константина Павловича Башкирцева и жена Павла Васильевича Тютчева) открыто игнорировала всех Бабаниных, а дядя Жорж, герой местной скандальной хроники, своим поведением добился того, что его родственников никуда не приглашали. В частности, Мария Башкирцева и её родные ни разу не переступали порога знаменитой виллы «Шато де Вальроз», в которой самый богатый представитель русской колонии в Ницце Павел Григорьевич фон Дервиз давал концерты и благотворительные балы. По словам самой Марии, страшно страдавшей от подобного отношения, им оставалось жить «как собаки», то есть пить, довольно плохо есть и играть в Монте-Карло.

Париж. Разочарование первой любви

Так прошли 1873 год и половина 1874 года. Юная Мария Башкирцева созрела для любви и пребывала в поисках подходящего для неё объекта. В пустынной летом Ницце найти его не представлялось возможным, и она буквально заставила родственников переехать в Париж. Там она познакомилась с неким бароном Шарлем Герик д’Эрвиненом, и между ними начался флирт, привлёкший к себе всеобщее внимание.

В это время мнение Марии о Ницце вдруг кардинально изменилось. 5 сентября 1874 года она сделала следующую запись в своём «Дневнике»: «В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я в Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре... Я вспоминаю о прошлом годе: утренние прогулки с моими собаками. Небо такое ясное, серебристое море... Здесь нет ни утра, ни вечера. Утром – везде выметают, вечером – эти бесчисленные фонари просто раздражают меня. Здесь я теряюсь, не умею различить утренней зари от вечерней. А там – так хорошо! Чувствуешь себя как в гнёздышке, окружённом горами, не слишком высокими и не бесплодными. С трёх сторон точно грациозная драпировка, а спереди – громадное окно, бесконечный горизонт, вечно тот же и вечно новый. Я люблю Ниццу; Ницца – моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо!.. А когда светит луна, по морю бежит точно громадная дорога или рыба с алмазной чешуёй; я остаюсь в своей комнате у окна, с зеркалом и двумя свечами, – спокойна, одна, ничего мне не нужно, и я благодарю Бога!»

К сожалению, «отношения» с бароном Шарлем Герик д’Эрвиненом ни к чему не привели.

Снова в Ницце

После этого фиаско Мария с матерью вернулись в Ниццу, где их ждала вилла, купленная Надин Романовой. В этой вилле, развороченной начавшимися ремонтными работами, также поселились дедушка Марии и вечно пьяный дядя Жорж.

В Ницце Мария познакомилась с человеком, который помог ей забыть парижского барона. Это был Эмиль д’Одиффре, представитель «золотой молодёжи», эксцентричный весельчак и член комитета по организации местного карнавала.

Но и тут надежды Марии не сбылись: знакомство с д’Одиффре не дало ей доступа в высшие круги обитателей Ниццы. Да, Эмиль пригласил её на открытие своей виллы, но там не оказалось никого из числа тех, кого можно было бы назвать «сливками общества». Он не оправдал её надежд и не сделал предложения, на которое так рассчитывала её семья. Как следствие, Мария впала в депрессию.

В 1874 году Мария заболела туберкулёзом.

Чтобы хоть как-то отвлечь девушку, её тётя заложила свои бриллианты и поехала с ней в Париж, а потом в Италию. Они побывали в Сан-Ремо, а оттуда перебрались в Рим, увидеть который она всегда так мечтала. После этого Мария возвратилась в Ниццу, но так и не обрела душевного покоя.

Далее влюблённость Марии Башкирцевой в Ниццу начала проявляться всё сильнее и сильнее. В «Дневнике» от 4 мая 1876 года она писала: «Настоящий сезон в Ницце начинается в мае. В это время здесь просто до безумия хорошо. Я вышла побродить по саду при свете ещё молодого месяца, пении лягушек и ропоте волн, тихо набегающих и плещущих о прибрежные камни. Божественная тишина и божественная гармония!

Говорят о чудесах Неаполя; что до меня – я предпочитаю Ниццу. Здесь берег свободно купается в море, а там оно загорожено глупой стеной с перилами, и даже этот жалкий берег застроен лавками, бараками и всякой гадостью».

Сергей Нечаев

Целиком статью читайте в №1/2020 журнала «Тёмные аллеи»