Чёрной кистью, пером и акварелью завоевал он любовь детворы. Но было и ещё одно обстоятельство. «Ваша живопись – добрая, – писал ему на склоне лет Корней Чуковский. – В каждом Вашем штрихе, в каждом блике я всегда чувствовал талант доброты…» А такой талант – редкость.

ЁЛКА СВЕРКАЛА

Одним из самых ярких воспоминаний детства для маленького Володи стала рождественская ёлка, которую наряжали в доме родителей ещё до революции. Он вспоминал: «Мамина подруга девичьих лет, Неточка или Анна Фёдоровна, как её звали, – чудесный человек и сильно ядовитая на язык, служившая в ту пору под началом отца, – ездила на другой конец Москвы, в фабричный магазин. Там можно было купить дешевле, чем в других местах, шоколад в маленьких плитках, с оттиснутыми на них выпуклыми изображениями всякого зверья. Случалось это раз в году перед нашей ёлкой, для которой эти шоколадки предназначались. Их заворачивали в цветную или золотую бумагу, наклеивали на них картинку или золотые звёздочки – и ёлочные конфеты готовы».

В волнующий предновогодний вечер всё происходило по раз и навсегда заведённому порядку. «После обеда прибывала Неточка с шоколадом. Двери в гостиную закрывались, и мы оставались в детской. Вносилась ёлка, о размерах которой мы догадывались по топоту ног дворника, и страшно боялись, что она не будет до потолка. В уверенности, что если ёлка не до потолка, то она «ненастоящая». В наших комнатах, где до потолка достать рукой мог любой взрослый, наше требование удовлетворить было несложно. Тем более что ёлку ставили на табурет, замотанный простынёй и обложенный ватой. Мы с Соней (сестрой) сидели за дверью и ждали, когда нас пустят к ёлке. Мы вертели аристон, бесконечно проигрывая вальс «Тигрёнок». Наконец, появлялась тётка, которая закручивала на аристоне «Камаринского». Я плясал вприсядку – казачок считался моим коньком. И всякий раз, когда мы, увлекшись, почти забывали о двери и о ёлке, она – как по волшебству – распахивалась, и мы застывали на пороге в одном и том же немом изумлении. Ёлка сверкала живыми огоньками свечей. Огоньки отражались искрами на золотом и серебряном дожде, на позолоте орехов, на блёстках коробочек и золотой обёртке шоколадных конфет. Крымские яблочки вертелись на нитках то вправо, то влево, показывая свои то жёлтые, то красные бока, а наверху сияла серебряная пика».

ЧТО ТАМ, НАВЕРХУ?..

Будущий доктор искусствоведения, график, автор классических иллюстраций к самым известным произведениям детской литературы Владимир Михайлович Конашевич родился в Новочеркасске 19 мая 1888 года в семье инженера. Володе исполнился год, когда семья перебралась в Москву. На Садовой-Самотечной сняли скромную четырёхкомнатную квартиру. «Михаил Дометиевич, отец Володи, служил в Крестьянском банке (в «банке с вареньем», как считали дети), расположенном в том же доме. Перед домом красовался большой сад, так что дома почти совсем не было видно с улицы».

Семья жила скромно. По субботам подавались к столу только щи и каша… Детские годы в уютной низенькой комнатке с голубыми обоями в полоску проходили в бесконечной игре в лилипутов, в наивной вере, что комната населена множеством крохотных человечков, которых можно найти под клеёнкой на столе, в щели двери, которую тётка прикрыла не плотно. Роль человечков исполняли… простые спички. Но «мы ссорились чуть не до драки, мальчик или девочка перед нами, как его или её зовут, и где он будет спать...

Наш день начинался с молитвы. Затем мы мылись, одевались и шли в столовую пить чай с розанчиком – другой формы булочки мы не признавали. Попив чая, возвращались в детскую, пыхтя, выдвигали из-под кровати ящик с игрушками – с обломками игрушек. Так как все здесь были испытанные друзья – куклы без ног или без рук, лошадки, потерявшие подставки и колёсики».

Отец приходил со службы в четвёртом часу. «Все внимательно наблюдали, в каком он настроении, так как от этого зависел распорядок на остаток дня и на следующее утро... Однако мрачные дни случались не часто – как правило, дети могли после ужина вдоволь насидеться на коленях у отца и выпросить шоколадки перед сном».

Хотя в детстве Володя очень любил сказки, но становиться художником не собирался. Мечтал стать моряком, строить корабли. Потом вдруг увлёкся музыкой, даже подумывал стать скрипачом. Одно время его очень занимала астрономия. «В отцовском кабинете висел большой отрывной календарь, на спинке которого были в ряд изображены какие-то звери, рыбы – все сплошь засыпанные звёздами. Над ними было написано «Знаки Зодиака». Я начал допытываться у взрослых, что значат эти «знаки». Оказалось, что эти быки, рыбы, весы называются созвездиями и красуются на небе ночью. Я испугался, когда мама рассказала мне, что звёзды – это такие же миры, как наш. Что там, наверху, где-то невероятно далеко в пространстве, так же горят огромные солнца, и ходят такие же земли, как наша. Мне стало как-то неуютно, по-настоящему жутко – до холодного пота, до обморока».

САД – ЭТО ПАМПАСЫ

Когда Володе пришла пора поступать в гимназию, семья неожиданно уехала из Москвы в Чернигов. «Так вышло, что отец повздорил со своим начальником, князем Кудашевым. Насколько я мог понять из родительских разговоров, князь потребовал от отца, который был бухгалтером, проведения какой-то не совсем законной операции, к личной его сиятельства выгоде. Отец решительно отказал князю, а тот телеграфировал в Петербург, чтобы от него убрали «этого сумасшедшего». Отец уехал на новое место первым, чтоб обжиться. Осенью и семья переехала.

В Чернигове в возрасте десяти лет Володя поступил в гимназию. «Тогда ещё гимназисты не были «мудрецами» с обязательной надобностью прочитать Маркса. Это произошло позже. Тогда царили другие настроения. В первый же день на большой перемене я вышел в сад и тут же у кегельбана был «оскальпирован» каким-то вождём «краснокожих» из старших классов. Огромный восьмиклассник провёл деревянным ножом по моей голове и с гиканьем пронёсся мимо. Только тут я, присмотревшись, понял, что сад – это не сад, а пампасы, и тропинками войны движутся здесь племена команчи и апачи. Все поголовно тогда были увлечены произведениями Фенимора Купера, и приготовишкам в сад лучше было не показываться». «Все тогда много читали, и я глотал по книге в день, читая порой одновременно по пять произведений».

В гимназические годы Володя всерьёз увлёкся рисованием. «Рисование внезапно захватило меня, – вспоминал Владимир Михайлович. – Это было как прозрение. Однажды я понял, что хочу рисовать. И отдался этому занятию с тем же пылом, с каким брался за прежние занятия. И замечательно все эти занятия мне в новом деле пригодились».

ЧУДЕСНЫЕ ПЕЙЗАЖИ В НЕЖИВОПИСНЫХ МЕСТАХ

С 13 лет Володя начинает регулярно заниматься рисованием. Почти четыре года он берёт частные уроки у художника И.И. Михайлова, а затем у живописца П.Д. Цыганка. «Иван Иванович (Михайлов) приезжал в Чернигов ранней весной, ещё до разлива реки. Если приезжал – далеко не всегда находились для этого средства. Он приезжал – и возобновлялись наши уроки. Он был моим единственным живым учителем.

Мертвецов хватало – многие голландцы, кое-кто из японцев… Ещё больше любимых современников – Сезанн, Ренуар, Ван Гог. Но разве можно сказать, что я был послушным последователем кого-то из них?

Впрочем, как и Иван Ивановича. От него я не перенял его искусства. Да он и не ставил такой задачи. Он больше следил за дисциплиной труда, заставляя понять меня, что искусство – это труд, а не лёгкое щекотание нервов. Мы частенько совершали с ним прогулки за город, и он выступал, так сказать, живописцем на словах. Мы выходили рано утром и бродили в таких местах, какие кого другого бы не интересовали. Да и не было вокруг ничего замечательного, пока вдруг Иван Иванович не остановится, не укажет – и возникает передо мной удивительной цельности и полноты пейзаж... Мне очень хотелось проникнуть в тайну, которой так счастливо владел Иван Иванович – легко найти чудесные пейзажи в самых, казалось бы, неживописных местах».

К моменту окончания Володей реального училища в семье уже считалось решённым, что он поедет в Москву поступать в Училище живописи. Летом перед поступлением на заборах и столбах главных улиц Чернигова появилось объявление: «Студия классного художника П.Д. Цыганка. Уроки рисования и живописи. Подготовка желающих поступить в Московское училище живописи». Юный Володя немедленно отправился на занятия. «Мастерская была оборудована мольбертами-подставками для рисунков. Ставились те же головы Юноны, Зевса и Аполлон, а сам Цыганок вёл себя, как его любимый профессор Милорадович, – даже слова говорил те же, поправляя рисунки.

Рисование с гипсов не могло принести мне никакой прямой пользы. Но то, что я перерисовывал головы по программе училища, помогло мне при поступлении».

В 1908 году Владимир Конашевич успешно поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ). «Моё поступление мы отпраздновали с отцом в большом московском ресторане, потратив на ужин столько, сколько мама тратила на завтраки, обеды и ужины на всю нашу семью в течение недели. И вот я остался в Москве один».

«А НАШ-ТО! Э-ХЕ-ХЕ…»

Поселился Володя на Плющихе – тянула к себе старая Москва. «Бродил я по Москве в поисках комнаты и вдруг вспомнил, что какие-то мои родственники живут в переулках Арбата и Пречистенки. Прошёл по этим улицам ничего не найдя, да и вышел на Плющиху. Опомнился, только когда снял комнату на верхнем этаже довольно мрачного дома в Ростовском переулке. Далековато от училища. Но оказалось – это судьба. Спустя некоторое время в соседней комнате поселились две девицы, слушательницы курсов Герье. Одна из них спустя несколько лет стала моей женой».

С архитектурного факультета Володя перешёл на живописный, где его учителями стали такие мастера, как К.А. Коровин и С.В. Малютин. «Преподаванием живописи, правда, назвать это можно было с трудом, – вспоминал Владимир Михайлович. – Новое искусство, импрессионизм захватывал сцену, классики-профессора как-то растерялись. Многие и сами были увлечены новой волной. Высоко держал голову только один Коровин. Он появлялся в мастерской не слишком часто и всегда в разное время. Стремительно войдя в класс, он сразу начинал говорить – по поводу натуры или по поводу чьей-то работы, попавшейся на глаза, а чаще – без всякого повода. Мы обступали его тесной толпой, подходила и натурщица, накинув на печи платок. И слушали с большим вниманием его приподнятую, взволнованную, всегда неожиданную речь. Особенно приподнятой эта речь бывала тогда, когда мэтр появлялся в мастерской в девять часов утра. Это означало, что он попал к нам не из дома, что ему случилось провести ночь где-нибудь, где пели цыгане. Об этом свидетельствовал его крайне взлохмаченный вид – обычно он был одет аккуратно и даже щегольски. В такие дни сторож дядька Никифор, нежно любивший Коровина, говаривал: «А наш-то! Э-хе-хе…», – и качал головой. Из всех слов Коровина в памяти не оставалось ни одного, но становилось совершенно ясно, что творчество – это радость, искусство – самая полнокровная жизнь, и все наши этюды начинали казаться мутно-серыми. В этот день уже невозможно было работать. Пойдёшь скитаться по Москве по бесконечным бульварам и переулкам, чтобы успокоить взбудораженные коровинскими речами мысли».

По окончании училища в 1915 году Конашевич дебютировал несколькими жанровыми картинами на выставке молодых художников Чернигова. И в тот же год осенью переехал в Петроград. Его пригласил молодой архитектор А. Я. Белобородов, который в это время занимался перестройкой Юсуповского дворца на Мойке. Ему понравились работы Конашевича, и он пригласил его для отделки. Молодой мастер проектировал паркеты и мебель, внутреннюю отделку стен дворца.

«ПАВЛОВСКАЯ ШПАНА»

В революционные годы Конашевич нашёл себя как график. Он участвовал в создании памятника Жертвам революции на Марсовом поле. Первой детской книгой, к которой Владимир Михайлович создал иллюстрации, стала «Азбука в рисунках», выпущенная Товариществом Р. Голика и А. Вильборга в 1918 году. «Эта «Азбука» родилась из писем, которые папа писал мне и маме, – вспоминала потом дочь художника. – Мы уехали из Петрограда на Урал и никак не могли вернуться назад, так как Урал был отрезан армией Колчака. Папа писал маме письма, а мне присылал картинки на каждую букву алфавита. Мне исполнилось четыре года, и он считал, что мне пора учиться читать». Позднее эти рисунки были изданы отдельной книгой под названием «Азбука в картинках».

В 1918–1922 годах Конашевич активно ищет собственный стиль. Он работает и чёрной кистью, и пером, и акварелью, и литографическим карандашом. В 1922–1930 годах преподаёт в Академии Художеств рисунок и руководит Литографической мастерской. Литографией Конашевич овладел мастерски. Серии его литографических рисунков, такие как «Улицы» или «Павловская шпана», не только участвовали во множестве выставок, но и были приобретены Третьяковской галереей и Русским музеем.

С 1922 года Конашевич начал активно работать как иллюстратор детской книги. В этом году с его изысканными иллюстрациями вышло несколько сказок Шарля Перро и А.С. Пушкина. Печатались сказки в Берлине на хорошей бумаге методом офсетной печати, которой в России тогда ещё не было.

Это позволяло передать все тонкости акварельного рисунка мастера. Однако критики нападали на Конашевича за то, что сказки «скорее предназначены для библиофилов, чем для детей». Следующие иллюстрации Конашевич уже делал методом литографии, – как и все художники того времени – и выходили книги в России.

В 1923 году Конашевич познакомился с С.Я. Маршаком и оформил несколько его книг: «Сказка о глупом мышонке», «Дом, который построил Джек», «Три зверолова» и другие. Самым удачным опытом стали иллюстрации к книжке «Пожар». К ней Конашевич создал иллюстрации, пользуясь всего тремя цветами – красным, жёлтым и чёрным. Однако действие получилось яркое, зрелищное и очень динамичное.

В них была «теплота близкого присутствия детей».

«ПАРШИВЕНЬКИЕ» РИСУНКИ

Примерно в это время Конашевич знакомится с Корнеем Ивановичем Чуковским. Это знакомство переросло со временем в близкую дружбу и соавторство. Однако началось всё со ссоры. Чуковскому не понравились рисунки Конашевича. «Третьего дня пошёл в литографию Шумахера, – сообщал он раздражённо в дневнике, – и вижу, что рисунки в «Мухе-Цокотухе» так же тупы, как и рисунки к «Муркиной книге». Это привело меня в ужас».

Сердитый автор поехал в Павловск знакомиться с художником. Они много спорили и… подружились. Хотя страсти не утихали. Так в 1946 году Владимир Михайлович писал стихотворцу с явным сарказмом: «Я знаю, что я делаю паршивенькие рисунки. Но мне казалось, что в них бывало иногда одно достоинство – они неплохо сочетались с Вашими стихами. Я не хочу этим сказать, что ваши стишки такая же дрянь! Боже сохрани! Я говорю о совпадении духа, а не качества». Чуковский злился, но вынужден был признать: «Благодаря Вам, я впервые после большого перерыва снова почувствовал себя неплохим литератором и заранее завидую тем пятилетним и шестилетним советским гражданам, которые будут «читать» эти книжки».

Несмотря на разногласия, Чуковский и Конашевич вместе создали прекрасные книги. Чуковский стал его любимым автором. Конашевич всегда был точен в деталях.

Это его стиль. Каждый предмет на иллюстрации выписан тщательно, его хочется рассматривать. Если художник изображал пир у Мухи Цокотухи, то каждая ягодка в варенье, каждый кренделёк на столе был прорисован тщательно и кажется объёмным и будто дышит, переливается цветом.

С 1930-х годов Конашевич полностью посвящает себя иллюстрированию детской книги. За детской книгой цензура следила меньше – можно было дать волю фантазии.

Постепенно в творчестве художника всё больше стала преобладать сказочная тема. Так, в 1935 году увидел свет сборник «Сказки» – роскошно изданный издательством «Academia».

Однако Конашевич тут же подвергся нападкам со стороны ревнителей пролетарского искусства. 1 марта 1936 года в газете «Правда» была опубликована разгромная статья «О художниках-пачкунах», которая дала старт травле целой группы талантливых ленинградских иллюстраторов.

Конашевич тяжело переживал нападки. «Я твёрдо уверен, – писал он Чуковскому, – что с ребёнком не нужно сюсюкать, не нужно карикатурно искажать формы. Дети – народ искренний, и всё принимают всерьёз.

К рисунку в книжке они относятся доверчиво и серьёзно. Поэтому и художнику надо относиться к своему делу добросовестно». Несмотря на критику, Конашевич стиль не менял.

Иногда художник возвращался к серьёзным формам – писал пейзажи, натюрморты и портреты, исполняя их тушью или акварелью по китайской бумаге, так полюбившейся ему техникой. Занимался преподавательской деятельностью. Сначала руководил мастерской в школе народного искусства (1916–1919), затем – в Академии Художеств (1921–1930, 1944–1948). Писал акварелью, рисовал тушью, делая наброски новых иллюстраций. Постоянно сотрудничал с журналами. Именно он сделал иллюстрации для первого советского журнала для детей «Северное сияние», который выходил под редакцией Максима Горького. Рисовал для «Мурзилки», «Весёлых картинок», «Чижа» и «Ежа».

«ХЛЕБА! ХЛЕБА!»

Великую Отечественную войну Конашевич встретил в Ленинграде. Блокаду художник с семьёй пережил с первого и до последнего дня. Из Павловска, где они жили много лет с довоенной поры, пришлось бежать под ураганным огнём немцев за два часа до того, как противник ворвался в город, – спаслись чудом. В первую тяжёлую блокадную зиму Владимир Михайлович начал писать книгу воспоминаний о детстве и юности, и эта работа помогла ему противостоять смерти. В его записках прошлое то и дело перебивается удручающим настоящим – за окном зима 1941–1942 года, самая страшная блокадная зима. «Декабрь 1941 года. Везут на санках некрашеные гробы – большие и маленькие. Всё бело от снега.

У тротуаров нагребли целые горы. Трамваи стоят на путях, засыпанные снегом. По белым улицам движутся толпы людей. Стоят бесконечные очереди – на всякий случай: авось что-нибудь будут давать. И расходятся, ничего не дождавшись. Слышны редкие выстрелы и взрывы»… «Прошла страшная зима – наступает не менее страшная весна. Наступает туго: всё ещё морозы, тает только на солнечном пригреве. Огромные снежные сугробы превратились в ледяные горы. Многострадальное население, вышедшее на трудовую повинность, раскалывает их и выводит в ящиках в скверы и канавы. Туда же сбрасывают нечистоты из дворов, которые наросли большими коричневыми кучами. Как мало стало народу на улицах… Покойников уже не возят в гробах, их везут в санках, завёрнутыми в одеяла, в старые занавески, всякое тряпьё. Везут недалеко – сваливают тут же на пустырях, у ворот больниц и поликлиник.

В соседнем переулке такой склад на бывшем дровяном дворе. Двор полон, в ворота уже не войти, а всё везут, везут и складывают вдоль забора»… «У нас в квартире этой страшной зимой умирала старуха. Через два дня после её смерти за ней прибыл кто-то на самолёте от её дочери, чтобы вывезти её из Ленинграда. А за несколько дней до смерти она сидела на пороге своей открытой двери почему-то верхом на стуле, худая, чёрная, вытянув руку, и стонала всё время «хлеба! хлеба!» – чёрный полумёртвый скелет».

В блокадном Ленинграде Владимир Михайлович работал в госпитале – рисовал вывески на дверях, плакаты, предупреждающие горожан о бомбёжке. В страшную зиму 1941–1942 года умерла от голода его сестра Соня, та самая весёлая девчушка, с которой маленький Володя играл в детской в московском доме на Садовой-Самотечной улице. «Я вспоминаю её пятилетним карапузом «без профиля» – щёки совсем закрывали её носик-пуговку, если на пухлую девичью мордочку смотреть сбоку. Толстенький пятилетний карапуз и… пятидесятипяти- летняя женщина с измождённым, носатым, потемневшим лицом, которая в середине февраля приходила ко мне на Петроградскую сторону рассказать о своей семейной драме – все умерли. А 28 февраля она и сама умерла от истощения. Как тяжело кончилась её жизнь. У меня в эти дни открылась варикозная рана на ноге, и меня забрали в госпиталь облучать ногу кварцем. Жена, дочь и зять – все лежали больные. С большим трудом выжили. Но ничем не могу я оправдать равнодушие к судьбе сестры. Совесть моя не чиста, и не спокойно вспоминаю я смерть сестры. Страшно было подняться по лестнице в её квартиру, где все лежали мёртвые.

Я бывал даже близко и, выходя из дверей, долго смотрел в сторону её улицы, но поворачивал в другую сторону. Как хочется что-то сказать Соне! Но её нет. Она умерла в последний день февраля. Я узнал только в июле…»

Только после войны Владимир Конашевич вернулся к себе и к маленькому читателю. В 1950 году он начал работать над сказками Г.Х. Андерсена, выпустив блистательные рисунки. Затем такая же великолепная работа – к сборнику «Плывёт, плывёт кораблик». За эту книгу и за «Сказки старого Сюня» Конашевич был удостоен Серебряной медали на международной выставке книжного искусства. Наград было много.

Конечно, успешный художник нередко подвергался нападкам завистников, да и критики подливали масла в огонь. Но он умел радоваться жизни и умел передавать это светлое, искрящееся чувство детям.

Скончался «добрый мастер сказки» в Ленинграде 27 февраля 1963 года и был похоронен на Богословском кладбище. Книги с его завораживающими рисунками переиздаются до сих пор.

К СЛОВУ
Дочь Владимира Михайловича рассказывала один случай из его юности: «Это произошло в Павловске в годы Гражданской войны. Отец оказался между двух стреляющих друг в друга армий, между двумя цепями солдат. Он так растерялся, что не бросился на землю, не пополз, а продолжал идти во весь рост тем же размеренным шагом». Точно так же Конашевич продолжал работать, ни под кого не подстраиваясь, оставаясь самим собой.

Виктория Дьякова

Теги: , ,