Культ – понятие, осквернившее историю всего XX столетия на Земле. Да, Хрущёв тысячами закрывал не только русские православные приходы по всей стране, с его благословения рушились и сжигались уникальные памятники украинской деревянной архитектуры – единственные в своем роде храмы вместе с их богатейшей внутренней отделкой. Губились земли целины. Был передан Украинской Советской Социалистической республике Крым. Просто так. Единым росчерком пера.

Продолжала свой странный путь печально знаменитая 58-я статья – обвинение в измене народу и родине. По числу расстрелов «Никита» был впереди всех властей Советского Союза, когда возглавлял московскую партийную организацию, он всегда вызывался перевыполнить спускаемую ему «сверху» разнарядку на высшую меру наказания, скрываемую от родных под формулировкой «десять лет без права переписки». 

Да, казалось, он остановил холодную войну, в действительности начав сдавать государственные позиции Соединённым Штатам. Недаром часть его прямых потомков давно ассимилировалась именно в этой стране. НО…

Но он сумел, как кажется многим; преодолеть КУЛЬТ и одним этим искупил все свои грехи. ХРУЩЁВ – «ПОБЕДИТЕЛЬ КУЛЬТА»! А на деле?

«Счастливое детство»

Располагая не сочинениями историков, а документами тех лет, очевидным становится, как культ насилия завоевал Россию. Сначала Гражданская война, НЭП и первые громкие политические процессы… Убийство Кирова и его пышнейшие похороны в Москве (около Никольских ворот!). Закрытие Общества старых большевиков и политкаторжан. И, наконец, – новое имя «Вождя и Учителя», впервые громогласно заявленное в программе «Счастливое детство».

«Счастливое детство» – это сотни построенных новых школ. В одной Москве, имевшей около двух миллионов жителей, их насчитывалось уже около шестисот! В 30-е годы вся страна покрывается сетью Домов пионеров и школьников, Детских технических станций, спортивных центров. Всё бесплатно, всё на советские средства. И это при огромной сети таких же бесплатных кружков при школах и домоуправлениях.

В Москве всё проявлялось особенно чётко и наглядно. А в Ленинграде дети получают в качестве Дворца пионеров великолепный огромный Аничков дворец. В Москве просто нет таких масштабов, зато в ней под Городской дворец отвели здание, которое занимало Общество старых большевиков. Именно этот, в общем, совсем не большой особнячок чаеторговца Высоцкого (он же до революции – кассир Общемосковского еврейского общества) с пристроенным к нему театральным залом, который был предоставлен Московскому Художественному Рабочему Театру (был такой, ныне напрочь забытый). Под руководством молодого режиссёра Андрея Кричко здесь составили свою «бунтарскую» труппу молодые актёры, недовольные репертуаром и собственным местом в нём, актёры МХАТа, Малого театра и Театра Корша.

Но и этот «Рабочий МХАТ» попал под обвал театральной жизни Москвы, произошедший в конце сезона 1935/36 года. Одним приказом московской партийной организации были закрыты ВОСЕМНАДЦАТЬ московских театров. Каждый со своим успешно работавшим коллективом; сложившимся творческим лицом и главное – зрителем. Ни один из этих театров не пустовал, не искал зрителя. Из всех руководителей театров одному Кричко удалось пробиться на приём к руководителю Горкома товарищу Хрущёву. Разговор оказался коротким и бесперспективным. «Вы больше не нужны. Актёры и технический персонал могут идти работать на производство».

На сколько-нибудь существенную переделку особнячка времени не было дано. Теперь ему предстояло открыться с началом школьного учебного года. Бывшая хозяйская столовая и гостиная были просто перекрашены в единый желтовато-молочный цвет и превращены в комнаты для хранения пионерской атрибутики. Подновлённый, как его стали называть, Мраморный зал, декорированный зеркалами, оказался единственным для занятий балетом. Сохранен у центральной лестницы крошечный зимний сад с парой пальм, крошечным резервуаром для воды и тихо журчащим фонтанчиком. По-настоящему потрудились над Игровой комнатой только мастера из Палеха, расписавшие на свой лад её стены. Маленькие комнаты получили исторический и географический кружки, изостудию и шахматный кружок. Не знаю; на сколько учащихся могло быть рассчитано такое помещение, но соотнести его с Москвой даже тогдашней не приходило в голову. Впрочем, Чудов переулок (ныне Огородная слобода) был расширен за счёт второго особнячка – переулок был перегорожен и превращён во двор Дворца.

Осень 1936 года. Мне довелось оказаться на Стопани, как стал называться Чудов переулок, из-за будущих пушкинских дней – столетия со дня гибели поэта. Все школы обязаны были участвовать в чтецском конкурсе. Я представляла московскую 528-ю школу, имея отроду 10 лет. Никогда никаких стихов не читала. Просто так решила учительница русского языка. Настроения участвовать и побеждать у меня не было. Я лишилась занятий в Центральной экспериментальной музыкальной лаборатории при Московской Консерватории, где прозанималась целых пять лет. Удивительная школа перестала существовать вместе с театрами.

«Так-то вот, товарищ!»

 В сравнительно большом зале группа, скорее всего, проектировщиков обсуждала, как разместить на сцене хор в 150–300 ребят. Свои условия высказывал невысокий немолодой мужчина в военной форме. Военные были и в его окружении. За спиной кто-то тихо сказал: «Это Александр Васильевич Александров. Ну, тот, который – Ансамбль красноармейской песни». Ансамбль уже все знали. Он существовал около десяти лет и постоянно звучал на радио.

Вскоре всё выяснилось. Идея ансамбля пионерской песни принадлежала именно Александрову. Ассистировать ему должен был его ученик по классу хорового дирижирования в Консерватории Владислав Геннадиевич Соколов. (В недалёком будущем он станет народным артистом СССР, заведующим кафедрой Московской Консерватории и руководителем знаменитого Московского хора студентов).

«Со звучанием детских голосов разберёмся», –Александров повернулся к нашей притаившейся в кулисе группке: «Кто решится что-нибудь пропеть?». Сопровождающий педагог ответила; что это чтецы, и поэтому Александров обратился к самой гладенькой девочке и спросил: «Ты поёшь?» – «Нет». – «Не может быть!» – возмутился Александров. Я ответила; что пела только в хоре Лаборатории Прокофьева у Варфоломея Варфоломеевича. Почему-то все военные оживились – оказывается, это был очень известный педагог, да ещё отец какого-то очень высокого духовного лица. Это было понятно по тому, как произносилось его имя. И тогда я предложила прочесть несколько строк Пушкина. Это было «Зимнее утро». Меня никто не прервал, а Александров в конце поблагодарил и, обратившись ко мне на «вы», пожал руку.

   Пока я читала, моя группка в кулисе исчезла. Надо было самой сообразить, как попасть в место сбора внутри Дворца. И вдруг Соколов одним махом вскочил на сцену, подхватил меня за локти и спрыгнул в партер. На прощанье он сказал: «Можешь гордиться, постановку твоего голоса похвалил сам главный регент страны».

Регент? Даже в десять лет, среди всеобщего погрома церквей, понятие «регент» представлялось невероятным. Владислав Геннадиевич рассмеялся: «Так-то вот, товарищ!».

Нина Молева

Продолжение читайте в №2/2019 журнала «Тёмные аллеи»