Откликавшийся обычно почти шёпотом дверной звонок на этот раз прозвучал коротко и решительно. На площадке стояла женщина с тёмными волосами под широкополой мужской шляпой. Тёмно-серый облегающий костюм с удлинённым жакетом. Удлинённая, в складку, юбка. Тёмные, «в резинку», чулки. Мальчишечьи ботинки. Большой чёрный портфель. Модницы так в Москве не одевались. Но у незнакомки был европейский стиль, по ощущению английский. «Молева? Нина? Наконец-то нашла вас».

НЕМЫСЛИМОЕ ЧУДО

По возрасту надо было бы прибавить отчество, но для литераторов это было не так уж обязательно.

– Я – Софья Толстая.

Вот уж это было немыслимое чудо. Последняя жена Есенина – это, конечно, имело значение. Для истории. Но графиня Софья Андреевна Толстая, как бы ни складывались её личные отношения с Сергеем Александровичем, была той, кто совершил подвиг: она спасла для России память и наследие великого поэта. Одна. Без поддержки какого бы то ни было творческого союза или воли сильных мира сего. «Сильным» времён его гибели Есенин не был нужен. Ну, да, да, крестьянский поэт (хотя в городе его знали тогда ещё гораздо больше), не понимавший великого смысла их исторических деяний. Но главное – поэт, молитвенно любимый народом. Пройдя полную советскую десятилетку, самый знаменитый в России Московский государственный университет по филологическому факультету, я ни разу ни от кого из учителей и вузовских преподавателей не слышала имени поэта. Его публикации не попадались на глаза. Не печатали. Зато фама из «высших сферов» настойчиво, с разночтением повторяла: пьяница, пропойца, хулиган, дебошир, завсегдатай всех низкопробных злачных мест. Да что тут рассуждать: «есенинщина»!

Вот только почему-то вся школьная и учащаяся молодёжь, кроме непосредственно и собственно осуществлявших политику партии и правительства, знали «отщепенца» наизусть. Хранили в потаённых тетрадках и дальних уголках письменных ящиков светлые и звонкие стихи. Откуда-то доставали, на лету заучивали оригиналы.

АЛЛЕРГИЯ

Когда я пришла в 50-е годы к знаменитому гомеопату Наталье Михайловне Вавиловой, гордости парижской школы гомеопатии, лечившей по просьбе Айседоры Дункан поэта, и спросила о его здоровье, ответ оказался кратким: аллергия. Аллергия на алкоголь. Ему достаточно было полрюмки, чтобы начался отёк Квинке.

Сегодня нет человека, который бы не знал этого угрожающего диагноза, тогда Вавилова была одной из первых, вводившей этот термин в обиход.

Да, Айседора сама приводила Есенина на приём к Вавиловой вот в этот кабинет. Часы приёма Натальи Михайловны в поликлинике часто не совпадали с расписанием звёздной пары. Понимал ли поэт грозившую ему опасность? Да. Потому в знакомых ресторанах заказывал половым графинчики с водой вместо водки. Берёгся. Но чтобы уберечься, нужна рядом женщина, которая следила бы за каждым шагом. Не просто «любила», а по-русски жалела. Женщина! А не рой взбесившихся дур, которые собираются около каждой мужского пола знаменитости. Доктор Вавилова вела приём в поликлинике ГАБТа, где хватало теноров.

– Не ожидала, – графиня обвела взглядом небольшую прихожую. Трюмо из давней генеральской гостиной деда в Варшаве. Венецианский резной сундук для приданого – кессоне XVI века. В простенках две большие пожелтевшие до полной темноты фотографии: Ясная Поляна. Лев Толстой с охотничьей собакой и ружьём в заснеженном яснополянском лесу и на покрытой снежной пеленой лесной поляне того же леса Софья Андреевна в лёгких саночках.

– Подождите, но это же чертковские, оригинальные!

– Да, подарок его сына. Они хранились у него дома в посёлке «Сокол». Мы с моей бабушкой как-то ездили все вместе по Каме. Почти не уходили с палубы. Белые ночи. И знаменитое Соловьиное горло на реке, где от пения соловьёв не слышно голоса соседа. Но взгляд графини остановился на другом портрете – Есенина. Не слишком удачный набросок.

– Я не знаю его.

Немудрено. Набросок делал сын архитектора Шехтеля. Лев Фёдорович Шехтель не принадлежал к есенинской среде. Вместе с Василием Чекмазовым он был близким другом Маяковского. Но равнодушным к Есенину не оставался никто. Подпись автора на рисунке говорила, что Лев Фёдорович счёл свою работу законченной. Он сам подарил его Э.М. Белютину на наше новоселье в квартире, которая всеми окнами выходила на дом отца-архитектора на Большой Садовой.

Дом в Померанцевом переулке, где в квартире Толстых вместе с графиней Софьей жил её муж Сергей Есенин

АФИША

Мы прошли с гостьей в гостиную. Она не рассталась с портфелем. Выложила его на стол. И неожиданно задала вопрос, задержав пальцы на замке: «Вы, как и большинство, обвиняете меня в том, что я настояла на госпитализации Сергея Александровича?»

– Вовсе нет. Вы всеми доступными средствами спасали его от казни. Если бы он остался в Москве под медицинским крылом, может быть, это продлило бы его жизнь. В Ленинграде он был обречён. Ни друзей – только предатели. Ни просто сочувствующего сердца.

Тишина. Софья Андреевна напомнила об официальном заключении Комиссии по литературному наследию поэта: самоубийство. Любые попытки спора, новых свидетельств и доказательств не принимались. Автор возражений рисковал очень многим. К сожалению, мой голос здесь и в принципе не принимался в расчёт.

Не принимался? Софья Андреевна рывком открыла портфель и вынула фотокопию афиши. Очень старой. Потёртой. Взлохмаченной по краям:

«Октябрьский зал Дома Союзов Творческий вечер артистки фронтовой театральной бригады НИНЫ МОЛЕВОЙ

В программе: 1 отделение. Стихи молодых поэтов-фронтовиков; 2 отделение. Поэма Сергея Есенина «Анна Снегина».

22 мая 1942 г. Начало в 18 часов».

«Помните?» Ещё бы не помнить… Москва в конце полублокады. Наступление наших частей.

«ЗАМША» И «АННА СНЕГИНА»

А началась моя артистическая военная биография так. До войны пять лет занятий в Студии художественного слова под руководством выпускницы 1-й Студии МХАТа, любимицы Евгения Вахтангова Анны Бовшек. Множество правительственных концертов в Большом театре, на кремлёвских площадках, в «коминтерновской аудитории».

До сих пор не могу понять, как в первый же день войны в правительстве было произнесено слово «эвакуация», организация которой была поручена А.Н. Косыгину. Эвакуация в первый же день войны? Эвакуация столицы, так далеко расположенной от границы? Причём тотальная: все наиболее значительные виды производства, все виды учебных заведений и государственных учреждений, все театры и (на бумаге) музеи. Сразу же было решено, что школьного года в столице не будет. Выдвинут план вывоза из города всех детей и школьников младшего возраста.

Тотальная эвакуация привела к тому, что когда в Москву хлынул поток раненых, с одной стороны, и фронтовые эшелоны из Сибири, с другой, каких бы то ни было развлечений, просто душевной передышки им не было – некому «обслуживать». Так ли это было важно? Время показало – очень. Но никаких артистов в столице уже не было. И тогда появилась идея использовать старшекурсников и старшеклассников профессиональных учебных заведений, если таковых удастся найти. 5 декабря 1941-го началась битва подо Ржевом – поворот к наступлению, мне исполнилось 16 лет. 10-го последовал приказ о моём назначении заместителем начальника театрально-зрелищной бригады. Первой. Подчинённой Политотделу Московского Военного округа. Мне надлежало набрать группу из девяти исполнителей, которым придавался наш бессмертный Газ-40 с двумя водителями, определить и ЗАЛИТОВАТЬ репертуар, отрепетировать его, подобрать необходимые костюмы из Бюро театрального проката костюмов (в Каретном ряду) и 18-го дать первый концерт. Этим первым местом наших выступлений оказалась Немчиновка-Сколково.

Пытаться отстаивать какие-то другие сроки, условия было невозможно: война. Назначенное первое выступление состоялось. Об этом сообщило радио, газеты. Было ещё добавлено, что выступавшие исполнители рекомендованы в партию. Другой вопрос, что этой возможностью воспользовался только один исполнитель (впоследствии получивший в профессиональной среде совсем другого порядка прозвище «второй Зорге»). Остальные от оказанной чести уклонились. Да, мы сами пришли в армию, но оценка происходившего была у каждого своя. Тогда возраст значения не имел.

К весне 42-го, когда подошёл конец полублокады, некоторые из членов бригады и в том числе зам. начальника сумели подготовиться и сдать в единственный в городе очно-заочной школе рабочей молодёжи полный курс десятилетки. «Замша» получила к тому же диплом артиста разговорного жанра при Всесоюзном гастрольно-концертном объединении. А за дипломом артиста последовало предложение попробовать получить звание мастера художественного слова. Дело было не в самолюбии. Просто такой «титул» давал основание занимать административную должность в 16 лет.

Условия не давали никаких скидок по сравнению с мирным временем. Предстояло исполнить перед профессиональным жюри программу из двух частей по 40 минут. Я, не задумываясь, предложила первую часть из стихов молодых поэтов-фронтовиков, а вторую… «Анну Снегину» Есенина. Понимала, что он вычеркнутый из эстрадной жизни поэт.

С цензурой всё оказалось просто. Не слишком начитанный майор спросил, нет ли там чего «про пьянку»? Я прочла последние строки о 16 годах. Раз про любовь, да ещё в таком возрасте – он легко подмахнул разрешение. Дальше была афиша, которую держала Софья Андреевна, и самый концерт в зале, где совсем недавно шли «московские процессы» над политическими врагами.

Вот здесь сидели Пятаков и Рыков, объяснила мне техничка по пути в Октябрьский зал. Вот тут отдыхал Вышинский. Сам. Софья Андреевна слушала литанию имён врагов народа со сжатыми до белизны губами. Ведь все они приложили руки к убийству Сергея Александровича! Все!! 

ТРЕБОВАЛИ ВСЕ, НЕ ПОДДЕРЖИВАЛ НИКТО

И слова…. Из аргументов в борьбе за наследие поэта. Лишение свободы на больничной койке. Ведь в Москве его окружали «единомышленники и друзья». Каждому нужна была его слава, его имя, его деньги. Поэту заработки никогда не давались легко, но его возможности вполне оценила многолюдная семья. Отец, который составлял смету на необходимые по Константинову расходы. Мать, прежде всего опекавшая своего прижитого без мужа сына, о котором Есенин не хотел слышать. Между тем собранные с великим трудом три тысячи рублей на Константиново до места назначения не дошли. Мать сумела воспользоваться ими для младшенького. Сёстры, причём одна с мужем, тут же повисли на расходах поэта. И ещё Зинаида Райх с двумя детьми, постоянно скандально-громко требовавшая с поэта денег на их содержание, хотя их и так готов был содержать её знаменитый муж Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Есенин, чтобы избежать шума, в первую очередь ехал отдать деньги ей… Требовали все, не поддерживал никто.

Почему-то историки и биографы обходят вниманием то обстоятельство, что московский поэт Есенин никогда не имел в Москве, да и нигде, собственного жилья. Комната для работы. Благословенное одиночество для работы, наедине с самим собой. И только она, одна-единственная, с уже искалеченной личной жизнью, не пожалела себя, чтобы помочь выживать, а дальше сохранить, поднять на должную высоту его наследие. Все знали? Ну и что, поколения сменяются, меняется и суд над теми, кто выражал жизнь поколения.

МУКА

У графини уже не сложилось начало жизни. Любовь к Есенину… Как они относились друг к другу? Он уехал в Ленинград из её квартиры. Он громогласно рассуждал о начале новой успешной жизни. В другом городе, которого не понимал, среди незнакомых издательств и людей. Но первое же известие о его гибели – и она прилетает в северную столицу, буквально на первом поезде. Добивается, чтобы проститься с народом выставили его тело. Готовит документы для перевозки в Москву. Никто не говорит о деньгах. Никто никакой помощи и средств не предлагает. Но и в Москве она остаётся наедине со всеми заботами. Сама добивается, чтобы для прощания разрешили хоть на одну ночь оставить тело в Доме печати (нынешнем Доме журналиста). Тесный, тёмный зал…

Софью Андреевну удалось уговорить расстаться с портфелем и взять маленькую чашку чёрного, как дёготь, чая. Сама попросила о таком. Она не вела разговора – вспоминала. Почти про себя. Только раз оговорилась: ведь всё это было совсем рядом. В соседнем доме. Кто-то догадался написать на быстро отсыревшем белом полотнище последние слова: «Здесь Москва прощается с Сергеем Есениным». Писательские объединения ни к чему не приложили руки. Она не знает, сколько времени стояла в углу узкого зала. В просветах между прощающимися видела в гробу мальчика. Растерзанного. Взъерошенного. Во всклокоченной сбившейся рубашке. У покойников всегда принято говорить об успокоенном выражении лица. Его лицо было схвачено судорогой. Ничего от красавца. Улыбчивого. В льняных кудрях. Мука. Только мука.

Никто не позаботился поставить стулья для родных. Они стояли все поодиночке. К ней не подходил никто. Даже не оглядывались проходившие. Позже появилось несколько её знакомых.

Из Дома печати гроб с телом Есенина на руках поднесли к памятнику
Пушкина и трижды обошли вокруг него

Было трудно. И впервые страшно. Ещё надо добраться до Ваганькова. Ещё опустить в землю. А потом… Она уже тогда представляла борьбу за печать. За оправдание. В чём? Где была его вина? Все вот тут пройдут. Все исчезнут без следа. А по нему, по его судьбе и стихам будут судить и народ, и время. Если удастся сохранить и опубликовать наследие. Если… Она понимала, какие там комиссии, какое содействие.

С новым днём пришли похороны. Катафалка не было. Людские руки. Лес рук, протянувшихся к гробу. Чтобы донести по бульварам до памятника Пушкину. Обойти памятник. И пешком донести до Ваганькова. Ни официальных прощаний, ни формальных слов.

Она одна начала борьбу. Сначала за прекращение травли в прессе. Кто только и как ни изгалялся! И десять лет глухого запрета. Она продолжала собирать наследие. И готовить к печати. Первый сборник стихов в голубой обложке с пейзажной картинкой, умещавшийся на ладони. Как за ним охотились, какими только путями не доставали. Но СМИ и радио по-прежнему молчали. Никто не принёс извинений памяти, никто не покаялся. Сказано: «есенинщина». Для неё место работы было определено фамилией деда: сотрудник Литературного музея Льва Толстого.

СИГНАЛ ТРЕВОГИ

Прошли годы. На высших Литературных Курсах в составе Литературного института имени Горького моими слушателями (они сами говорили «учениками») стали Виктор Астафьев, Евгений Носов, Анатолий Знаменский, Юрий Гончаров, Новелла Матвеева, белорус Владимир Короткевич, Римма Казакова, Владимир Сапожников и ряд других не менее значительных для русской литературы имён. Коллеги по цеху не упускали случая поехидничать: к чему это я так упорно сохраняю верность скромной «Литературной России», когда уже имею награды «Нового мира», журнала «Знание – сила», «Вопросов истории»? Не престижно. Но вот именно оттуда раздался сигнал тревоги: подлежит уничтожению последняя квартира Есенина! Точнее – квартира Толстых в доходном доме рубежа XIX–XX веков. Ради перепланировки под жилище городской администрации. Звонил Юрий Юшкин, зав. Отделом информации «Литературной России», с которым мы и помчались в Померанцев переулок, рядом с институтом иностранных языков Мориса Тореза.

Дом действительно был кругом опечатан, окружён атрибутами будущего евроремонта. Только в первый со стороны Остоженки подъезд сохранялась входная щель. Здесь продолжала служить жильцам, а именно Толстым, единственная квартира. Толстых выживали нувориши по всем правилам. Периодически отключали то свет, то воду и канализацию, то газ. Уговоры сменялись всё более нетерпеливыми и хамскими угрозами.

А в квартире всё ещё жило не только Толстыми, но и Сергеем Есениным. Их супружеская с Софьей Андреевной комната заканчивалась мрачноватым, выходившим на внутренний балкон окном, с которого Сергей Александрович в порыве гнева сбросил на булыжную мостовую собственный бюст работы Сергея Конёнкова.

Повсюду стояла старая мебель. Даже в ванной комнате старинная ванна на могучих чугунных лапах. В прихожей огромная дубовая вешалка, стойка для зонтов, старый звонок в деревянном коробе на стене и такого же времени телефонный аппарат с ручкой для вызова станции и сигнала отбоя по окончании разговора.

Но самым большим сокровищем показалась нам обоим табуретка на кухне. Именно на ней Есенин ранним утром пил чай с прислугой перед окном на Москву-реку и Центральный парк культуры и отдыха. И всё это уничтожить?

Кампания, которую мы начали именно в «Литературной России», отозвалась далеко и высоко. Отступиться меня уговаривали руководители ГлавАПУ, поскольку я входила в состав Архитектурного совета города. Молчала Комиссия по есенинскому наследию. Не замечали борьбы руководители Центрального и Городского советов ВООПИКа. Почему-то особенно активно возражали против наших усилий Олег Волков и Дмитрий Жуков. Первый утверждал, что сама идея союза графини Толстой «с каким-то пропойцей» не заслуживает упоминания. Дмитрий Жуков противопоставлял Есенину грибоедовскую Хмелиту: «По крайней мере культурный центр культуры»!.. К тому же Центральный совет ВООПИК считал, что хватит Есенину домишки в Строченовском переулке.

И всё-таки перевесили приходившие мешками письма читателей «Литературной России»: руки прочь от нашего поэта! Не хочу вспоминать, сколько месяцев длилась баталия, но писатели-деревенщики помогли устоять. Осталась существовать в искорёженном доме квартира именно графини. Графиня по-прежнему видится в окнах сумрачной квартиры. Образ волевой женщины, умеющей уважать общечеловеческие ценности и поставившей их ценой своей жизни выше личных обид, сплетен, чужих кухонных представлений. Графиня поняла смысл и значимость для России одного из лучших наших поэтов. И притом ни разу не обмолвилась ни словом о собственной роли и труде. Это остаётся сделать потомкам, раз так потянулись они сегодня к духовным ценностям, к внутренней жизни.

К СЛОВУ
Вот жизненный завет внучки великого писателя и жены великого мальчика-поэта: «Самое большое жизненное счастье – научиться любить. Это каждодневный подвиг, но это и истинный смысл жизни».

Нина Молева