К 150-летию со дня рождения писателя.

Нет, представьте себе такую пару: любящие Он и Она. Он поэт, помощник редактора, Она корректор в провинциальной газете. Не первый год уже состоят в гражданском браке. Вдруг расстаются и снова сходятся.

«Ради Христа, люби меня!»

И вот Она получает от Него очередное письмо. Сколько можно!..

9 апреля 1891 г.:

«Драгоценная моя, деточка моя, голубёночек! Вся душа переполнена безграничною нежностью к тебе, весь живу тобою. Варенька! Как томишься в такие минуты! Можно разве написать? Нет, я хочу сейчас стать перед тобою на колени, чтобы ты сама видела всё, – чтобы даже в глазах светилась вся моя нежность и преданность тебе ‹…›.

Ради Христа, люби меня, я хочу, чтобы в тебе даже от моей заочной ласки проснулось сердце. Господи! Ну да не могу я сказать всего. Право, кажется, что много хорошего есть у меня в сердце, и всё твоё – всё оживляется только от тебя. ‹…› Вот, например, за последнее время я ужасно чувствую себя «поэтом». Без шуток, даже удивляюсь. Всё – и весёлое и грустное – отдаётся у меня в душе музыкой каких-то неопределённых хороших стихов, чувствую какую-то творческую силу создать что-то настоящее. Ты, конечно, не знаешь, не испытывала такого состояния внутренней музыкальности слов и потому, может быть, скажешь, что я чепуху несу. Ей-богу, нет. Ведь я же всё-таки родился с частицей этого. О, деточка, если бы ты знала все эти мечты о будущем, о славе, о счастии творчества. Ты должна знать это: всё, что есть у меня в сердце, ты должна знать, дорогой мой друг. Нет, ей-богу, буду, должно быть, человеком. Только кажется мне, что для этого надо не «место», а сохранять, как весталке, чистоту и силу души. А ты называешь это мальчишеством. Голубчик, ты забываешь, что я ведь готовил себя с малолетства для другой, более идеалистической жизни».

Не правда ли, кажется, что это письмо какого-то героя Достоевского, чуть ли не Макара Девушкина Вареньке? Не поверите, но автор этого послания – 21-летний Иван Бунин, адресовано оно тоже Вареньке, но совсем другой – Пащенко. Как же не любил впоследствии писатель Бунин героев Достоевского. «Не раз он говорил, что Достоевский был «прескверным писателем», сердился, когда ему возражали, махал рукой, отворачивался, давая понять, что спорить не к чему...

«– Да, – воскликнула она с мукой.
– Нет, – возразил он с содроганием...
Вот и весь ваш Достоевский!» – записал эскападу Бунина писатель Адамович.

А что же на самом деле ответила Она, то бишь Варенька Пащенко?

В мае 1892 года написала: «Ведь очень мало для жизни знать одну русскую литературу и быть, в сущности, односторонне развитым человеком».

Не возразишь.

Через пять лет их совместной нищей жизни с расставаниями и соединениями Варя Пащенко ушла к другу Вани, тоже писателю, но и актёру (она и сама хотела стать актрисой), а главное – к обеспеченному помещику Арсению Бибикову. «Уезжаю, Ваня, не поминай меня лихом». Сбежала, подарив Бунину сюжет для повести и небольшого рассказа. Только тогда он понял, что кожи у него больше нет!

Прогулки по Москве

Впрочем, что, он один такой? Ирина Одоевцева между прочим заметила: все большие писатели с ободранной кожей.

Но у него была ещё и «бронзовая жилетка» – ум! Да, он «недобрый наблюдатель». «Едкий, беспощадный злобный критик, хочешь только по-твоему!» – так Варя говорила. И, конечно, была права. Чего, собственно, он хотел? Любви навсегда?! Это значило бы: семья, дети… Вот уж нет. И он ударился в путешествия по литературным волнам! В чём и преуспел.

«В редакции «Нового Слова» Иван Алексеевич познакомился с молодой писательницей, сестрой профессора философии Льва Михайловича Лопатина, писавшей под псевдонимом К. Ельцова. ‹…› Худая, просто причёсанная, с вдумчивыми серо-синими большими глазами на приятном лице, она своей ныряющей походкой гуляла по Царицыну, дачному месту под Москвой, в перчатках, с тросточкой и в канотье – дачницы обычно не носили шляп. Очень беспомощная в жизни, говорившая чудесным русским языком, она могла рассказывать или спорить часами, без конца. Хорошая наездница, в длинной синей амазонке, в мужской шляпе с вуалью, в седле она казалась на фоне царицынского леса амазонкой с картины французского художника конца девятнадцатого века. Была охотницей, на охоту отправлялась с легавой, большею частью с золотистым сеттером. Ей было в ту пору за тридцать, она на пять лет старше Ивана Алексеевича».

Вместе вычитывали они корректуру её романа «В чужом гнезде». Вместе гуляли в Царицыне. И с каждой встречей он увлекался этой женщиной всё больше. Даже предложение сделал – она расхохоталась: «Да как же это выходить замуж… Да ведь это можно только тогда, если за человека голову на плаху можно положить». Этот смех и «голову на плаху» Бунин «отчётливо запомнил». Пробовал ещё раз объясниться. 16 июня написал в письме: «Как не почувствовали Вы никогда моей любви и не дрогнуло у Вас сердце? И уж никакой надежды!» Надежды и быть не могло. Екатерина Михайловна Лопатина была влюблена во врача-психиатра Токарского.

А с Буниным… просто попала под его обаяние, рассказывала: «Бывало, идём по Арбату, он в высоких ботиках, в потрёпанном пальто с барашковым воротником, в высокой барашковой шапке, и говорит: «Вот вы всё смеётесь, не верите, а вот увидите, я буду знаменит на весь мир!» Какой смешной, думала я…»

И на одной из прогулок в Царицыне познакомила Бунина с Верочкой Муромцевой. Он этой встрече значения не придал.

Чужая

Что ж, Иван Бунин стал известным литератором, вхожим в столичную богему и уважаемым в художественных кругах провинции. А провинция в России жила тогда не менее бурно и творчески, чем Петербург или Москва. Вот только поместья дробились и нищали.

В 1898 году он приехал в Одессу уже в третий раз и познакомился с Николаем Петровичем Цакни, редактором газеты «Южное обозрение». Это было полезное знакомство. Но главное – красавица Анна! Он познакомился с дочерью Цакни, прекрасной гречанкой. Правда, сначала завёл интрижку с её мачехой, но это «она липла»… И вдруг увидел чёрные бархатные глаза Анны и утонул. Внезапно сделал предложение – без проб­лем, вскоре они повенчались.

А через полтора года после долгих колебаний прекрасная беременная Анна признается, что не любит его. «Красивого до неприличия», талантливого, но «чёрствого, по её мнению», Ванечку не любит!

В степи – звонкая пустота, ни души! Три часа, бросившись в колкую траву, он рыдал, кричал, «ибо большей муки, большего отчаяния, оскорбления и внезапно потерянной любви, надежды не переживал ни один человек… Как люблю её, тебе не представить… Дороже у меня никого нет», – написал потом брату Юлию. Пытался даже покончить с собой. Человек без кожи.

А что ж раньше… Как объяснить? Ведь умён и наблюдателен в своей «бронзовой жилетке». Всё понимал. Это ведь он о ней: «Сказать, что она круглая дура, нельзя, но её натура детски-глупа и самоуверенна – это плод моих долгих и самых беспристрастных наблюдений. <…> Ни одного моего слова, ни одного моего мнения ни о чём – она не ставит даже в трынку. Она… неразвита как щенок, повторяю тебе. И нет поэтому никаких надежд, что я могу развить её бедную голову хоть сколько-нибудь, никаких надежд на другие интересы». Нет! В Москву, в Москву! Дела, дела, вечеринки, театры, рестораны…

30 августа 1900 года в Одессе у Анны Николаевны родился сын – Николай Бунин. Отец приехал навестить сына 7 октября, надежды на возрождение семейной жизни уже не было. Речь зашла о разводе, но и этого он не получил. Его настоятельно попросили не видеться с сыном. «Оставьте нас в покое!» Стихотворение «Чужая» Бунин посвятил Анне.

Ты чужая, но любишь,
Любишь только меня.
Ты меня не забудешь
До последнего дня.
…………………………….
Ты и скрыть не умеешь,
Что ему ты чужда...
Ты меня не забудешь
Никогда, никогда!
<1903–1906>

Примечательны даты написания этих строк. Он долго был болен ею. А ведь в 1905 году умер их сын Николенька. «Вечером мальчик был вял, плаксив, зевал, резало глазки, знобило. Отнесли в спальню, померили температуру – 38,5. Ночью горел, но крепко спал. Утром доктор: жар 40, скарлатина. Боли в животике, стоны, понос. Давали опий. Вечером в полусне целует мать горячими сухими губками: «Мама, мне грустно!» Следующие дни все без сознания, только стонет. Горит – 42. Сыпь скрылась. Последний вечер: дышит всё тише, холодеют ручки, ножки. Потом приоткрыл глазки – и затих». Анна не хотела жить! Кого вспоминала она в последний свой день, доподлинно неизвестно. После 1920 года поблёкшая красавица вышла замуж за потомка основателя Одессы Александра Дерибаса, в советское время потеряла всё, умерла в доме для престарелых в 1963 году.

А знаменитый писатель Бунин… До отъезда из России он, конечно, узнал: Вера Пащенко-Бибикова умерла в 1918 году от туберкулёза. Потом в Париж долетела весть: её дочь Милица Бибикова, способная девочка, мечтавшая стать пианисткой, тоже умерла от туберкулёза, в 15 лет. Николенька – в пять. Больше детей у Бунина никогда не было. Фотографию сына Иван Алексеевич сохранил до последнего своего дня.

Под вытяжным шкапом

Но молодость брала своё. Он поклялся больше никогда не жениться. В обществе говорили, что до женитьбы Иван Алексеевич был очень скромным человеком, а после разрыва с женой у него было много романов, но с кем – имён, конечно, не называли.

4 ноября 1906 года он отправился на литературный вечер в квартиру молодого писателя Бориса Константиновича Зайцева и встретил там… Верочку. Муромцеву. Он даже не сразу вспомнил, что их уже знакомила Екатерина Михайловна Лопатина. Своё впечатление он позже запишет в дневнике: «Милый, тихий, рассеянно-задумчивый взгляд Веры, устремлённый куда-то вперёд. Даже что-то детское – так сидят счастливые дети, когда их везут. Ровная очаровательная матовость лица, цвет глаз, какой бывает только в этих снежных полях».

Красиво. Но как-то слишком пастельно…

Вера была ярче! Её соученица по гимназии Наталия Гончарова (в будущем ставшая знаменитой авангардной художницей) утверждала, что «Вера Бунина была красавица! Мраморное лицо, выточенное, огромные синие глаза. Нельзя было мимо пройти, не залюбовавшись. Первая красавица во всей гимназии». Да и хозяин квартиры, где проходил литературный вечер, Борис Зай­цев засвидетельствовал: «Вера Муромцева – очень красивая девушка с огромными светло-прозрачными, как бы хрустальными глазами, нежным цветом несколько бледного лица, – и многозначительно добавил: – слушательница высших женских курсов Герье, неторопливая и основательная».

Курсы… какие? 36-летний Бунин, которого уже трудно было удивить, получив ответ, заметил со своей очаровательной улыбкой: «Вот о какой науке я не имею ни малейшего понятия, так это о химии». Вера Муромцева училась на химико-фармацевтическом отделении Высших женских курсов. Это было необычайно и современно.

Они начали видаться (как записала в дневнике Верочка): то вместе завтракали, то ходили по выставкам, где он удивлял её знанием художников, посещали и концерты. Иногда она «забегала к нему днём прямо из лаборатории, оставив реторту на несколько часов под вытяжным шкапом. Ему нравилось, что её пальцы обожжены кислотами».

«Я уже чувствовала, что Бунин вошёл в мою жизнь, – позже вспоминала Муромцева, – но не решила, жить ли с ним открыто, или, взяв место по химии где-нибудь под Москвой – профессор Зелинский мог устроить, – скрывать наши отношения».

Вера была девушкой из дворянской и профессорской семьи, а родные были категорически против отношений с не разведённым писателем, не имевшим университетского образования и даже не окончившим гимназию!

Вера затаилась и решила для начала готовиться к экзаменам, которые можно было держать в течение весеннего семестра. По телефону попросила Николая Дмитриевича Зелинского дать ей дипломную работу. «И тут, – вспоминала она, – постигла меня неудача.

– Нет, работы я не дам вам, – сказал он своим заикающимся голосом, – или Бунин, или работа… Я рассердилась и положила трубку›.

Как мудр был Зелинский! Прочность их союза своим «или – или» обеспечил именно он. И Веру постигла удача!

«Любовь – тот же дар…»

А Бунина настигла беда: умер отец. Иван Алексеевич никогда не ходил на похороны. На похоронах отца тоже не был. Пережил тяжело. И уехал в Петербург. По издательским делам. Там получил от Веры письмо, в котором она сообщила, что сказала родителям о решении связать с Буниным свою жизнь и поехать с ним в путешествие за границу. Так и сталось.

Вечером 10 апреля 1907 года они вместе уезжают в Одессу, а оттуда в Египет, Сирию, Палестину. С этого дня началась их семейная жизнь. Официально зарегистрировать свои отношения с Верой Николаевной Муромцевой Бунин смог только через 13 лет(!), когда Анна Николаевна Бунина (Цакни) наконец дала ему развод.

Итак, 10 апреля. Через двадцать лет, вспомнив этот день – не тот, когда они повенчались в 1922 году, а именно этот, он сказал Вере Николаевне: «Спасибо тебе за всё. Без тебя я ничего не написал бы. Пропал бы!» Как бескорыстна и смела была та девушка с синими хрустальными глазами! Влюбилась! «Любовь – тот же дар, что и талант… Я этим даром одарена…» – она поняла это не сразу.

А тогда, в начале пути, их любовь была весела и украшена необыкновенными путешествиями. В 1910-м ринулись в Вену, на юг Франции, в Алжир и Тунис, в следующем году побывали на Цейлоне, отдыхали на Капри в 1912-м и отправились в 1914-м по Волге. Ян – так она стала его называть, полагая, что до неё так не называла его ни одна женщина, – не был домашним человеком и вовсе не стремился свить гнездо. Но он должен был творить! В 1909 году Ян уже был избран академиком РАН по разряду российской словесности. А она в письмах называла себя: Волчонок, Гусёк, Тишка, Стервёнок, Бездомный бродяга, Седой, Чемберлен, Чубукчи (так в Турции помечали мальчиков-слуг).

Предчувствовала: «Думается мне, что много горя увижу я в жизни».

И не ошиблась: в ХХ веке его хватило всем.

Нищий ковчег

Февральскую революцию Бунин яростно не принял: «Сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода, – записал в дневнике. – Как они одинаковы, все эти революции».

Октябрьское вооружённое восстание в Москве немолодой уже писатель назвал одним из самых страшных дней всей своей жизни, записал в дневнике: «Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась. Всё стихло, все преграды, все заставы божеские и человеческие пали – победители свободно овладели ею, каждой улицей, каждым её жилищем, и уже водружали свой стяг над её оплотом и святыней, над Кремлём. И не было дня во всей моей жизни страшнее этого дня – видит Бог, воистину так!»

6 февраля 1920 года. Бунин вместе с Муромцевой навсегда покинули Россию. Пароход «Спарта» взял курс на Константинополь. Жизнь развалилась надвое: до и после. Россия, как потерянная любовь, обожгла душу, тело, выжгла будущее. Но с этим надо было жить.

Теперь дом Бунина в Амбуазе, в Париже, в Грассе – где бы ни жили – будет похож на Ноев ковчег. Нищий ковчег. Без праведников. Разве что Вера Николаевна… Собственно, на ней держался этот дом. И Нобелевскую премию надобно было бы присудить ей. А присудили русскому писателю, правда, со второго представления (!), «за строгое художественное мастерство, с которым он продолжил русскую классическую линию в прозе». Вера никакого отношения к «линии в прозе» не имела. Разве что печатала гению на машинке, всех кормила, лечила, всем создавала условия, утешала, украшала, занимала на ковчег деньги…

Впрочем, Ян поселил на вилле молодую, полную сил «помощницу» – назвал ученицей – поэтессу Галю Кузнецову. Теперь кругом судачили про его безумный роман с ней, про жизнь втроём. Писатель Василий Яновский, встречая Бунина, непременно спрашивал: «Как изволите поживать, Иван Алексеевич, в смысле сексуальном?» – «Вот дам между глаз, так узнаешь», – отвечал классик. Пишущего «Жизнь Арсеньева» Бунина Галя вдохновляла.

А Вера записывала в дневник: «Проснулась с мыслью, что в жизни не бывает разделённой любви. И вся драма в том, что люди этого не понимают и особенно страдают».

Но всё было совсем не просто. Не так, как должно было бы по житейскому сценарию быть. Убедившись в чувстве мэтра к себе, Галина задала влюблённому прямой и насмешливый вопрос про жену:

– А Веру Николаевну вы тоже так любите?

И он ответил:

– Люблю ли я её? Разве я люблю руку свою или ногу? Разве замечаю воздух, которым дышу? А отсеки мне руку или ногу или лиши меня воздуха – я изойду кровью, задохнусь, умру. Да, без неё я вряд ли могу жить. Всегда благодарю Бога, до последнего моего вздоха благодарить Его буду за то, что он послал мне Веру Николаевну.

«Любить – значит верить», – в каком-то рассказе написал Бунин, и вопреки всем сплетням и даже тому, что видела сама, Вера упорно повторяла: «Ян мне ни разу не изменял!» И охолаживала молодого писателя Зурова, проживавшего с ними на вилле, влюблённого в неё.

Получать Нобелевскую в 1933-м они поехали все вместе, правда, Зурова в качестве секретаря лауреата временно заменил хроникёр русского рассеянья Андрей Седых.

«Не могу жить, когда…»

Наконец-то они стали богаты! И тут же на новоиспечённого лауреата посыпались просьбы от соотечественников – нищих и предприимчивых. 120 000 франков Бунин отдал нуждающимся. Женщинам ковчега покупал украшения и шубы, заметно преобразилось каждодневное меню. Он теперь мог позволить себе заказывать в кафе конь­як. Беспокоило только здоровье Галины: по пути из Стокгольма в Берлине она заболела, и Бунин попросил Фёдора Степуна на время приютить ученицу.

В Грасс она вернулась не одна, а с подругой, яркой, некрасивой, с мужеподобным голосом и соответствующими манерами, сестрой Степуна Маргаритой. Марга была оперной певицей, правда, в тот момент без ангажемента и денег. Подруги были неразлучны, постоянно уединялись и ночевали в одной спальне. Далёкие от новомодных веяний жильцы ковчега сначала не поняли перемен, происшедших в Галине. С опозданием ревнивого нобелевского лауреата осенила догадка: «Я думал, придёт какой-нибудь хлыщ со стеклянным пробором в волосах. А её увела у меня баба…»

Баба сумела себя поставить! Однажды приятельница семейства Т. Логинова-Муравьёва встретила Веру Николаевну в городе и пригласила посидеть в кафе: «Не могу, никак не могу, Марга осталась без папирос и ждёт меня!!!» – забеспокоилась В.Н. «Почему же ей не спуститься самой за папиросами?» «Нет, что вы, у неё часто подымается температура!» И так всегда преувеличивала В.Н. чужие недомогания и преуменьшала свои», – засвидетельствовала подруга.

На попечении Бунина в гостеприимном семействе Марга с Галиной прожили в общей сложности 8 лет. Началась война. Нет, не между шестью жителями ковчега – мировая. К 1939 году Бунин выпустил уже пронзительно-глубокую книгу «Освобождение Толстого» (Льва Толстого он любил и почитал с юности!) и начал писать «Тёмные аллеи». Позже о них Н.А. Тэффи он сообщит, ведь некоторые сочли книгу чуть ли не порнографической: «Содержание их вовсе не фривольное, а трагическое… <…> и все рассказы этой книги только о любви, о её «тёмных» и чаще всего очень мрачных и жестоких аллеях». И ещё запишет на клочке бумаги: «Окончен рассказ «Чистый понедельник». Благодарю Бога, что он дал мне возможность написать «Чистый понедельник».

Это, пожалуй, самый загадочный и самый русский рассказ в мировой литературе. Рассказ-рана. Но слава Богу, что самая острая боль во времени становится печалью, а печаль может быть светла. «Печаль моя полна тобою».

Галина и Марга уехали в Канны и вернулись. Бунины спасали всех, кто прибивался к их ковчегу: иных от голода, хотя голодали сами, других от ареста и верной смерти – того же А.В. Бахраха и американского пианиста Александра Либермана с женой.

Пора было подвести итоги. Он ненавидел окаянных, отобравших у него Россию, он ненавидел гитлеровцев, пытающихся завладеть ею. «Бунин не в состоянии был себя сдерживать, – вспоминал Георгий Адамович. – Однажды я завтракал с ним в русском ресторане на бульваре Тамбетта, недалеко от моря. Зал был переполнен, публика была в большинстве русская. Бунин по своей привычке говорил очень громко и почти исключительно о войне. Некоторые из присутствовавших явно прислушивались к его словам, может быть, и узнали его. Желая перевести беседу на другие темы, я спросил его о здоровье, коснулся перемены погоды – что-то в этом роде. Бунин, будто бравируя, во всеуслышание воскликнул – не сказал, а именно воскликнул: «Здоровье? Не могу жить, когда эти два холуя собираются править миром!»
Два холуя – т. е. Гитлер и Муссолини».

Какая уж тут Марга...

Кстати, Галина и Марга окончательно покинули ковчег после войны. Они трудо­устроились в США, в русском отделе ООН, и до самой смерти были вместе.

Последние вопросы

После окончания войны на родину Бунин не вернулся, хотя звали: считал, в СССР мало что изменилось. Осиное гнездо русского зарубежья буйно сводило счёты, в том числе и с Буниным: кто что делал в военное время и как теперь – не пресмыкается ли перед Союзом, не издаётся ли там?

Бунин был уже тяжело болен, мучительно слаб, задыхался… Боялся ли он смерти? Он «убил» многих своих героев. Вслед за Львом Толстым мучительно размышлял о её неизбежности. «Если до некоторой степени и боялся – в чём я не уверен, – признавался Георгий Адамович, – то страх этот был в его сознании заслонён другим чувством: острой тоской, глубокой скорбью об исчезновении жизни. К жизни он был страстно привязан, не мог примириться с мыслью, что ей настал конец». А на людях «иногда изображал, как будет лежать в гробу, каков будет в своём «смертном безобразии» (его подлинные слова)».

Был ли он религиозен? И тогда, и сейчас много охотников отказать ему в этом. Нина Берберова, к примеру, безапелляционно заявляла: «Будучи абсолютным и закоренелым атеистом (о чём я много раз сама слышала от него) и любя пугать и себя, и других (в частности, бедного Алданова) тем, что черви поползут у них из глаз и изо рта в уши, когда оба будут лежать в земле, он даже никогда не задавался вопросами религии и совершенно не умел мыслить абстрактно». Забавное утверждение. С этим «знатоком» в юбке, правда, с 1948 года у Буниных отношения прекратились.

Незадолго до кончины Ивана Алексеевича его навестил Александр Васильевич Бахрах. «На его постели лежал томик Толстого, и когда я спросил его, что он теперь читает, он, как мне показалось, слегка приободрился и ответил, что ещё раз хочет перечитать «Воскресение», но сказал при этом, что читать ему уже трудно, трудно сосредоточиться, особенно трудно держать книгу в руках. А потом добавил и, что меня удивило, с какими-то почти гневными интонациями: «Ах, какой замечательный был во всех отношениях человек, какой писатель… Но только до сих пор не могу понять, для чего понадобилось ему включить в «Воскресение» такие ненужные, такие нехудожественные страницы…»

Он имел в виду те, в которых описываются служба в тюремной церкви и совершение таинства евхаристии (другими словами, главы 39–40 первой части «Воскресения»). (Описание это для православных было кощунственным. – И.К.)

Эти слова Бунин произнёс уже как бы с запальчивостью и с каким-то глубоким внутренним страданием. Не знаю, правильна ли моя догадка, но мне в тот момент показалось, что в чём-то упрекать Толстого причиняло ему физическую боль.

...Он снова закрыл глаза, повернулся к стене и попросил на некоторое время оставить его одного. Я вышел в соседнюю комнату – слышал оттуда, как он продолжал ворочаться и что-то вполголоса про себя говорить. Как мне казалось, он всё бормотал: «Как он мог, как он мог?»

К слову

Отпевание раба Божьего Ивана состоялось 12 ноября 1953 года в соборе св. Александра Невского в Париже. Похоронен Бунин на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Дон-Аминадо, вспоминая день кончины писателя, сказал: «Великая гора был Царь Иван!» Вера Николаевна Бунина завершила не законченную им работу и издала его книгу «О Чехове», а также свои  «Беседы с памятью» и «Жизнь Бунина». До своей смерти в 1961 году она получала пенсию от советского правительства.

Автор: Ирина Карпенко