«Здесь лежат ленинградцы – горожане, мужчины, женщины, дети. Рядом с ними – солдаты-красноармейцы. Всею жизнью своею они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции. Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем – так их много под вечной охраной гранита. Но знай, внимающий этим камням, – никто не забыт и ничто не забыто».

Эти строки, написанные Ольгой Фёдоровной Берггольц, высечены на гранитной стене Пискарёвского мемориального кладбища, где покоятся 470 000 ленинградцев, погибших в городе во время блокады – от голода, артобстрелов, бомбёжек, павших в бою на передовой. «Здесь лежит… половина города». Немногие оставшиеся в живых блокадники и по сей день чтят Ольгу Берггольц как «блокадную мадонну», и на её могиле и сегодня всегда лежат живые цветы.

Неужели я буду взрослая?

На долю Ольги Фёдоровны Берггольц выпали как всемирная слава и признание, так и тяжелейшие испытания. Поэтесса, прозаик, журналист, лауреат Сталинской премии. Ольга Фёдоровна Берггольц родилась 3 (16) мая 1910 года в Санкт-Петербурге. По отцу поэтесса имела шведско-немецкие корни. Берггольц являлись потомками шведского офицера, взятого в плен во времена Петра Первого.
Отец Ольги Фёдор Христофорович Берггольц по специальности был хирургом, он окончил Дерптский университет. Мать Мария Тимофеевна, в девичестве Грустилина, обожала искусство – поэзию, театр. Она сама занималась воспитанием Ольги и её сестры Марии, будущей актрисы, и передала дочерям свою любовь.

Когда началась Первая мировая война и отец ушёл на фронт полевым хирургом, Ляля и Муся – так называли девочек в семье – переехали с матерью в Углич, спасаясь от голода. Там они жили в одной из келий Богоявленского монастыря. Фёдор Христофорович сразу после революции с мировой войны попал на Гражданскую – он занял сторону красных и вернулся в родной город только в 1921 году. В это время семья воссоединилась в родной квартире на Нев­ской заставе.

До революции родители мечтали, что Ляля окончит институт благородных девиц и получит медицинское образование. Но с этими мечтами пришлось расстаться. Теперь Ляля поступила в 117-ю трудовую школу. Стала пионеркой. Домашняя набожность оказалась забытой – Ляля превратилась в пролетарскую активистку и готовилась вступить в комсомол. «Любовь наполняет меня всю, – писала Ляля в дневнике, – я хочу обнять всех людей, поцеловать каждую травинку, былинку, цветочек. Боже, мне четырнадцать лет. Как скоро промелькнуло детство. Неужели я буду взрослая? У нас в школе будет комсомол. Я вся дрожала, когда пели «Интернационал». Какая полная, содержательная будет моя жизнь. Я вижу себя в деревне, агитирую за Советы. Я считаю коммунизм самым верным, самым лучшим строем».

В этот год первое стихотворение будущей поэтессы «Ленин» было опубликовано в стенгазете завода «Красный ткач», где тогда работал в амбулатории её отец, доктор Берггольц. «Как у нас гудки сегодня пели, точно все заводы встали на колени, ведь они теперь осиротели – умер Ленин, милый Ленин».

Затем в журнале «Красный галстук» появился рассказ Берггольц «Заколдованная тропинка». В 1926 году стихи Ольги «Песня о знамени» напечатали «Ленинские искры». В это время Ольга заканчивала выпускной класс. С опубликованными работами она вступила в литературное молодёжное объединение «Смена» при Ленинградской ассоциации пролетарских писателей.

Улыбчивое лето. Борис Корнилов

В объединении познакомилась с молодым поэтом Борисом Корниловым. «Позволь мне как другу, не ворогу, руками беду развести, позволь мне с четыре короба сегодня тебе наплести. Ты должен поверить напраслинам, на горе, на мир, на себя, затем, что я молодость праздную, затем, что люблю тебя» (О.Б.). «Так хорошо и просто, шагнув через порог, рассыпать нашу поступь по зелени дорог. В улыбчивое лето бросать среди людей задумчивость поэта и шалости детей» (Б.К.). «В литературной группе «Смена» в меня влюбился один молодой поэт. Это был Борис Корнилов, – вспоминала позднее Ольга Фёдоровна в «Автобиографии». – Он был моим первым мужчиной и отцом моей первой дочери, Ирки. Он был стихийно, органически талантлив. Был очень настойчив, ревнив чудовищно. Через год после первого объяснения я стала его женой, ушла из дома». Ольга Берггольц и Борис Корнилов поженились в 1928 голу, вскоре у них родилась дочь Ира. Молодые супруги учились на Высших курсах при Институте истории искусств. Творчество Ольги заметил и оценил Корней Чуковский. «Перебирая в памяти былое, я вспоминаю песни первые свои: «звезда горит над розовой Невою, заставские бормочут соловьи»... Но годы шли, все горестней и слаще, земля необозримая кругом. Теперь ты прав, мой первый и пропащий, пою другое, плачу о другом».

Обязанности по дому тяготили поэтессу. «Дом мой – плен мой, – писала она в дневнике. – Сторож мой Ирка растёт, улыбается и гукает. Что ж, всё равно люблю её, какая радость её улыбка!»

Увы, брак оказался недолговечным. Вскоре выяснилось, что в жизни Бориса появилась другая женщина. «Нашла два письма от Татьяны (Степениной. – Ред.), – записала Ольга Фёдоровна в дневнике. – Одно письмо заканчивалось: «Целую, твоя Танюрка». Всё-таки я верю, что он любит меня и никуда не денется». «Почему мне не даёт жить эта провинциалка? Даже само имя облеклось в какую-то смутную тяжесть. Хотела написать ей, но ей будет больнее. Какой же Борис… сволочь! Не люблю. Безденежье, сапоги рваные. Борис бегает, устраивается. Мне кажется, если бы я была свободной, я сумела бы израсходовать своё время. Скучно – было бы исключено». Чуть позднее, в том же месяце: «Лежу, прихворнула. Денег нет. Это меня просто угнетает. Надо работать, но ребёнок поглощает всё моё время. Я связана по рукам и ногам. Надеюсь, что не навек. Впереди – целая жизнь».

Корнилов метался между двумя женщинами, то обещая навсегда остаться с женой, то снова увлекаясь пассией. «И ещё хочу прибавить только к моему пропетому стиху, что порою называю Ольга розовую, свежую ольху».

Вот наша любовь и стала бытом

В 1928 году стихи Берггольц попались на глаза Ахматовой. Анна Андреевна пригласила молодую поэтессу к себе. «Была вчера у Ахматовой, – записала Берггольц в дневнике, – её сборник допустили к печати, выбросив колоссальное количество стихов. Сколько хороших стихов погибло! И что такого, что в них есть такие слова, как Бог, контр­революционного характера они не носят, зачем же запрещать их? Ахматова хвалила Бориса. Но сказала, «мне не хватает в его стихах светлого полёта, который я вижу в ваших стихах». Аж дух захватило.

Теперь надо писать халтуру в «Ленинские искры». Денег нет, должаем». «Что мне сделать скажи, скажи, чтобы стать тебе дорогой? Если хочешь, возьми мою жизнь, если надо, согни дугой. Если надо, то я с тобой от бесславья не отступлю, только – недруг товарищ мой, только слышать твоё люблю. Только знать бы, что ты – без сна. Если рук не найдёшь моих. Только знать бы, что я одна – в самых лучших думах твоих». «А потом мне приснилась ты, – тем временем пишет Борис Татьяне. – Я люблю тебя. У меня плохие замашки, мне нравится моя знаменитость. Сейчас сижу без денег. Кажется, пятёрка осталась. Но меня почему-то не волнует. Может, это лень?» «Я изнемогаю от тоски, – записывает Ольга Фёдоровна, – неужели же любовь кончилась? Он ушёл, нехорошо обругав меня за мелочь. Мы стали такие раздражительные и злые! Сухие слёзы душат меня. Ирочка, солнце моё. Буду качать и петь тебе. Неужели прошла любовь? Испытываю тоскливую тревогу. Мучит сознание, что что-то не сделано. Ой, как плохо. Я чувствую, что-то оборвалось во мне по отношению к Боре. Вот наша любовь и стала бытом. Теперь… А что теперь?»

«Скоро, в эту зиму, мы с тобой будем совсем вместе, – обещает Борис Татьяне. – Я думаю, хорошо будет». «Да, конечно, всё кончено, – пишет Ольга в дневнике. – Во мне всё мертво, всё мертво. Что слова? Пусть они будут банальны, мне и на слова наплевать. Что бы я ни говорила, всё кончено, очень мертво на душе. Что он со мной сделал?» «Я не куплю апрельского венка у кладбища из розоватых стружек, ведь под апрельским дёрном бугорка нет у меня ни матери, ни мужа. Но я люблю забвенные кресты и надписи беспомощные скорби…» «Я любила Борьку как-то особенно, быть вместе казалось мне лучшим счастьем».

«Наконец, встретились с Таней. Несколько мгновений смотрели друг на друга. Она представилась враждебно. Они говорили с Борькой о том, чтобы она отдала его письма. А он ей отдаст её кольцо. Я всеми силами смотрела на неё и молчала. Она хороша. Она превращалась в мою манию. Неужели всё это от ревности? Странный я человек. Я не то чтобы прощаю, я примиряюсь. Я просто хочу его любить».

«Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада весёлому пенью гудка?» (Б.К.) Неустроенность, неопределённость в личной жизни отрицательно воздействовали на Бориса. Он злоупотреблял спиртным, его неоднократно порицали на заседаниях Ленинградского отделения Союза писателей. Ещё раньше исключили из комсомола. В 1932 году Корнилов написал поэму о ликвидации кулачества, и его заподозрили в «яростной кулацкой пропаганде».

Исключительная мера наказания

В октябре 1936 года Борис Корнилов был исключён из Союза советских писателей, а 27 ноября 1937 года арестован по ложному обвинению. «Исключение Бориса, его безыдейность должны были бы оттолкнуть меня от него, – записала Ольга Фёдоровна, – но в последнее время он и так сильно мучил меня, так что его присутствие стало для меня тягостным». «От тебя, мой друг единственный, скоро, скоро убегу. След мой лёгкий и таинственный не заметишь на снегу. Не ходи и не выслеживай во сыром бору лисиц, и дорогой прямоезжею не расспрашивай возниц. Перед людом, перед зверем от тебя я отрекусь. Чтобы новый друг поверил в мою горькую тоску». Ещё до ареста Корнилова Ольга понимала, что развод неизбежен – и чем скорее, тем лучше. «Нужны решительные наступления на себя, – записала она в дневнике, – и таким наступлением стал бы развод с Борисом. Вот работаю, думаю. Охватывает то радость, то гордость за страну, думаю о будущей работе, о любви и вдруг ощущаю какую-то ненужную, сосущую пустоту, затягивающую неведомо куда». «Я замолчу, в любови разуверяясь, – напишет после разрыва Борис Корнилов, – она ушла по первому снежку. Она ушла, какая чушь и ересь в мою полезла смутную башку».

20 февраля 1938 года выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР Борис Корнилов был приговорён к исключительной мере наказания как «активный участник антисоветской троцкистской организации, ставившей своей задачей террористические методы борьбы против руководителей партии и правительства». Приговор был приведён в исполнение. За год до ареста Бориса, точно чёрное предвестие, принеслось другое несчастье. От осложнения на сердце после ангины скончалась их дочь Ира – она с рождения страдала пороком сердца.

Виктория Дьякова

Целиком статью читайте в №1/2020 журнала «Тёмные аллеи»