Краёв чужих неопытный любитель
И своего всегдашний обвинитель,
Я говорил: в отечестве моём
Где верный ум, где гений мы найдём?
Где гражданин с душою благородной,
Возвышенной и пламенно свободной?
Где женщина – не с хладной красотой,
Но с пламенной, пленительной, живой?
Где разговор найду непринуждённый,
Блистательный, весёлый, просвещённый?
С кем можно быть не хладным, не пустым?
Отечество почти я ненавидел –
Но я вчера Голицыну увидел
И примирён с отечеством моим.

Уже не один век наша интеллигенция страдает болезнью «нелюбви к своему отечеству». Особенно просвещённая молодёжь. Это модно со времени Великого посольства в Европу Петра, тогда ещё не ставшего великим. Ну а как иначе? «Как молоды мы были»! Гормон играл, как гармонь! Мы и сегодня с жаром в огонь страстной критики валим всё, что под руку попадётся: политические убеждения, рабскую душу, отсутствие свободы, туалеты на ветру, нетолерантные высказывания про розовых и голубых, ватники… При этом мы вдохновенны, как Пушкин! Ещё бы гениальны были, как он…

Это было как выстрел! В доме Карамзиных осенью 1817 года (историк Карамзин сообщал об этом поэту Вяземскому) «поэт Пушкин... смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь уже проводит у неё вечера: лжёт от любви, сердится от любви, только ещё не пишет от любви» . Вот тут Карамзин ошибался: 30 ноября как раз и появилось стихотворение «Краёв чужих неопытный любитель», посвящённое princesse Nocturne («ночной княгине») или princesse Minuit («княгине полуночи») — Авдотье Голицыной. Знаменитая предсказательница Мария Ленорман нагадала Голицыной, что умрёт она непременно ночью во сне. С тех пор красавица бодрствовала по ночам, а если собирала в своём доме на Миллионной улице высший свет Петербурга, то после десяти вечера. Мужу при этом была дана отставка. Как не влюбиться? Хотя смелые идеи витали в её литературном салоне, у влюблённых просвещение отечества тотчас вылетало из головы…

Прекрасно быть молодым! Но чем старше, тем навязчивее вопрос о любви к отечеству и его ничтожности. И триста лет назад, и двести, и сто пытались нам это доказать. В конце концов, Россия должна знать своё место! И знает. Пушкин ещё в 1836 году объяснил это в письме старшему другу Петру Яковлевичу Чаадаеву, блеснувшему своими «Философическими письмами»:

«Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечёл её, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нём сохранена энергия и непринуждённость подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всём согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение. Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и всё. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие её могущества, её движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Пётр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привёл вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблён, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили...»

К СЛОВУ

Они повредили, да ещё как! Чаадаев был объявлен правительством сумасшедшим и посажен в своём доме. Что ж, он написал «Апологию сумасшедшего», пережил Пушкина и стал известен и дорог всем русским образованным людям, продолжая играть в игру, которая по свидетельству А.С. Хомякова, известна под именем «жив курилка».

Удивительно, что и спор, возникший тогда между друзьями, до сих пор жив! Бодрит.

Теги: , ,