Головин стал театральным художником в тридцать семь лет, в общем-то, случайно. В Большом театре ему предложили срочно исправить декорации, не удавшиеся другому художнику. С этого случая и началась долгая и плодотворная его жизнь в театрах России. А закончилась «Женитьбой Фигаро» – триумфальным спектаклем, над которым Головин работал в Художественном театре вместе с Константином Сергеевичем Станиславским. Работал с огромной радостью. Ведь последние годы жизни он был отлучён от театров, болел, чувствовал себя «забытым и мучился этим». Вспоминал прошлое, ярких, талантливых людей, с которыми свела его жизнь.

А.Головин. Портрет режиссёра В.Э. Мейерхольда. 1917 год

Мейерхольд и Блок

С Мейерхольдом я познакомился в 1907 году. Уже по его работам у Комиссаржевской было ясно, какой это исключительный человек, как интересны его режиссёрские выдумки.

О даровании Мейерхольда можно было бы говорить очень много и подробно, но самое существенное можно определить двумя словами: гениальный выдумщик. С первых же дней знакомства мы стали часто встречаться, горячо обсуждать театральные затеи, литературные новинки. Мейерхольд стал приводить ко мне в мастерскую поэтов, писателей. У него я встретился впервые с А.А. Блоком и его супругой.

До этой встречи я не читал стихов Блока. Кажется, и после знакомства я не сразу пришёл к его книгам и только через несколько лет познакомился с его стихами о «Прекрасной Даме» и другими произведениями.

В день первой встречи у Мейерхольда Блок показался мне человеком, в котором есть большая затаённая сила. Он был молчалив, сдержан. Недавняя неудача с «Розой и крестом» на него, по-видимому, повлияла. Его желание поставить пьесу в Александрийском театре не осуществилось, и у него возникло несколько враждебное отношение к тем, от кого зависело принять или не принять пьесу. Внешность Блока хорошо передана в сомовском портрете, где он похож, но «подсахарен»; по-моему, Блок был мужественнее. Сомов сделал его женственным и сладковатым.

Мережковский и Гиппиус

Приблизительно к тому же времени относится моё знакомство с Д.С. Мережковским и З.Н. Гиппиус. Они бывали у меня в мастерской, встречал я их у Теляковского. В то время в Александрийском театре ставился «Ипполит» в переводе Мережковского. Поэтому и темы разговоров с Мережковским относились к античности. В разговорах этих Мережковский сверкал эрудицией, обнаруживал большие и разнообразные познания. О таких людях говорят: «Это голова».

«Ипполит» шёл с декорациями Бакста, и работа Бакста, насколько помню, вполне удовлетворила Мережковского. В день премьеры Мережковский читал реферат об «Ипполите», в котором указывал, что совершается знаменательное событие: «Ипполит» играли в первый раз в Афинах, в таком-то веке, в таком-то году, и вот теперь, – во второй раз, – ставят в Петербурге; в промежутке между двумя этими постановками лежит огромный исторический период – всё христианство, Средние века, Ренессанс».

Неразлучно с Мережковским присутствовала его супруга, З.Н. Гиппиус, всегда в простом платье; у неё была особая манера курить, прищуривая правый глаз, особая манера разговаривать. Она бывала иногда довольно ядовитой, иногда несколько высокомерной.

Войдя впервые в гостиную Теляковских, заставленную всяким брик-а-браком, она воскликнула: «Батюшки, какое у вас тут великолепие!..»

Мадам Теляковская на это ответила: «Великолепия нет, но я люблю эти вещи!» Гиппиус продолжала восхищаться безделушками, заметив в заключение: «Они прелестны, но ведь надо уметь их пасти...»

О Гиппиус говорили, как об очень интересном и своеобразном человеке, но меня больше интересовал Мережковский с его увлечением античным миром. В том же 1908 году я работал над декорациями к пьесе д'Аннунцио «Мёртвый город». Эскизы декораций к этой пьесе у меня приобрёл московский коллекционер В.О. Гиршман.

А. Головин. Автопортрет с полосатой тканью. 1927 год

Портреты

Из числа моих станковых работ к 1908 году относится несколько «испанок» – испанка на стуле, испанка в чёрном и сером одеянии, испанка в белом с чёрным, испанка при вечернем освещении и «Маркиза». Эти вещи приобрёл у меня И.А. Морозов.

В том же году был написан портрет Шаляпина в роли Олоферна, находящийся ныне в Третьяковской галерее.

В 1909 году я был занят декорациями к балету Стравинского «Жар-птица» для парижской постановки…

Попутно мною были написаны несколько пейзажей («Пруд в чаще», «Вётлы», «Лесной пруд») и три портрета: портрет гр. Канкрина (находящийся в Русском музее), портрет Шаляпина в роли Мефистофеля в чёрном костюме и портрет г-жи Люц. Последний портрет очень понравился В.А. Серову, который, вообще говоря, был строгим ценителем и скупился на похвалы.

Портрет г-жи Люц появился на выставке «Женские портреты», устроенной редакцией «Аполлона». На этой выставке были отличные работы Серова, Сомова, Бакста, Кустодиева и др., но выставка вызвала отрицательные отзывы прессы, что, может быть, объясняется некоторой неясностью её плана. Были критики, ожидавшие увидеть на выставке Татьяну Пушкина, Лизу Тургенева, Грушеньку Достоевского, Катерину Островского, «трёх сестёр» Чехова, – выставка не оправдала их ожиданий, показав вереницу весьма разнородных портретов современных дам, преимущественно представительниц светского общества.

Журнал «Аполлон»

Журналом, в котором отражались все наиболее значительные явления искусства, был в предвоенные годы «Аполлон», прекративший своё существование вскоре после революции 1917 года. Он пользовался большой популярностью в художественных кругах и действительно её заслуживал. После «Мира искусства» это был лучший художественный журнал в России. Прекрасно издавался также журнал «Старые годы», но последний носил исключительно ретроспективный характер, занимался стариной, главным образом XVIII века, в то время как «Аполлон» следил по преимуществу за современным искусством. Редактировал «Аполлон» художественный критик С.К. Маковский, с которым у меня сложились дружественные отношения. Мне довелось писать портрет его супруги, М.Э. Маковской, которая считалась одной из самых красивых женщин в Петербурге. Портрет этот потребовал очень много времени и труда, писал я его два лета и две осени. Позировала мне Маковская в декорационной мастерской Мариинского театра, чем и объясняется, что фоном портрета служат кулисы к «Орфею», стоявшие в то время в мастерской.

Говоря об «Аполлоне», коснусь нашей художественной критики. Самым крупным критиком я всегда считал Александра Бенуа. Даже спорные или ошибочные его суждения всегда интересны. Этого я не сказал бы о С.К. Маковском. Маковский – прямое порождение Петербурга, со всеми особенностями «петербургских» настроений. Помню его отзыв о моём портрете Люц, в котором он усмотрел какую-то сирень, тогда как там отчётливо выписанные синие колокольчики. У меня особая любовь к цветам, и я изображаю их с ботанической точностью. Вот почему меня удивила «сирень». Вскоре после появления статьи Маковского я получил от неизвестного мне человека письмо, в котором тот возмущался нашей художественной критикой, не дающей себе труда даже внимательно взглянуть на картину.

Очень талантлив был, по-моему, покойный Н.Н. Врангель, так рано ушедший от нас. Впрочем, должен признаться, что, подобно многим художникам, я сравнительно редко заглядывал в художественные журналы. Всё же мне кажется, что критика прежних времён едва ли была полезна для художников: уж очень часто она руководствовалась личными симпатиями и вкусами.

А.Головин. Испанка в чёрной шали. 1908 год

Анненский и другие

Однажды С.К. Маковский обратился ко мне с проектом большого группового портрета, на котором были бы изображены ближайшие сотрудники «Аполлона». Я согласился при условии, что буду работать над портретом у себя в мастерской, в Мариинском театре. Это было осенью 1909 года. Портрет должен был изображать И.Ф. Анненского, Вяч.И. Иванова, А.Н. Толстого, М.А. Волошина, М.А. Кузмина, С.К. Маковского и других. Все они собрались у меня, и мы обсудили композицию портрета, расположение фигур, из которых одни должны были стоять, другие сидеть. При таком обилии людей нелегко было расположить их так, чтобы не получилось скучной «фотографической» группы. Центральным пятном намечался пластрон И.Ф. Анненского, который был во фраке или смокинге. Его прямая, строгая фигура с гордо приподнятой головой, в высоком, тугом воротничке и старинном галстуке должна была служить как бы стержнем всей композиции; вокруг него располагались остальные, кто стоя, кто сидя. Кузмин стоял вполоборота, в позе как бы остановившегося движения. Эта поза мне запомнилась, лицо его мне казалось очень своеобразным, и я тогда же задумал написать его отдельно, в рост.

Второе собрание сотрудников «Аполлона» ознаменовалось ссорой двух поэтов; приняться за работу опять не удалось. В дальнейшем собрания не повторялись, и в конце концов пришлось оставить мысль о групповом портрете сотрудников «Аполлона».

Вскоре «Аполлон» лишился одного из своих близких сотрудников – И.Ф. Анненского, который внезапно скончался 30 ноября 1909 года. Собираясь вернуться из Петербурга в Царское Село, он почувствовал себя дурно и упал у подъезда Царскосельского вокзала. Неожиданная и безвременная смерть Анненского произвела удручающее впечатление на всех, кто знал этого замечательного поэта. Похороны его в Царском Селе собрали огромное множество учащейся молодёжи, которая искренне любила Анненского.

Кузмин

Незадолго до смерти Анненский в редакции «Аполлона» беседовал с М.А. Кузминым на тему о сущности любви и её формах. Вскоре после этого он написал стихотворение, посвящённое Кузмину, на тему, затронутую в их споре. Этому стихотворению суждено было стать последним произведением покойного поэта...

В это время мне часто приходилось встречаться с М.А. Кузминым – у нас были общие театральные интересы. Я решил написать его портрет. К работе я приступил в октябре 1909 года, но окончил её только в следующем году, так как писать приходилось с большими перерывами; всего сеансов было около двадцати. Портрет этот находится в Москве, в Театральном музее им. Бахрушина.

Мне хочется особо остановиться на творчестве Кузмина, которое поистине заслуживает дифирамба. Среди поэтов «Аполлона» М.А. Кузмин всегда представлялся мне самым выдающимся талантом. Более того: на мой взгляд, он – вне сравнения с кем-либо из его современников. Я всегда поклонялся его таланту и поклоняюсь до сих пор. М.А. Кузмина я считаю совершенно необыкновенным, поразительным поэтом. Его мастерство в передаче сокровенных впечатлений человеческой души исключительно. Не знаю, кто лучше его способен выразить в стихах «интимные, домашние» настроения, тихие радости, озаряющие нас в лучшие минуты жизни.

А. Головин. Купавки. 1920 год

Когда я думаю о М.А. Кузмине, мне представляется полутёмная комната, заставленная старинной мебелью, таинственная и строгая; лунное сияние заливает мягким серебристым светом тусклое золото старых резных рам, янтарно-смуглое красное дерево, портреты, ковры, гобелены. Кто здесь живёт, кто жил – я не знаю, почему так волнует меня этот лунный полумрак, эти неясные контуры вещей, эти смутные лики – не знаю тоже; но почему-то всё это мило и дорого, и почему-то никто не сумел нас очаровать этим прошлым так, как удалось Кузмину.

И наоборот: когда я вижу прекрасные старинные вещи, затаившие в себе чью-то давнюю жизнь, впитавшие в себя радости и тревоги многих поколений, вещи, о которых мы ничего в точности не знаем, но которые сами зато очень многое знают, но не могут или не хотят ничего о себе рассказать, – я вспоминаю Кузмина и его стихи.

Встречая в каком-либо журнале или альманахе традиционный отдел «стихи», я прежде всего смотрю, нет ли стихов Кузмина, и если они есть, читаю их в первую очередь, забывая обо всём остальном.

М.А. Кузмин с самого начала своей литературной деятельности был близок к театральной жизни. Недаром познакомил меня с ним некто другой, как В.Э. Мейерхольд. Это было в 1909 году. В то время мне уже известна была первая книга его стихов «Сети» и многие стихи в журналах. Его удивительный талант невольно привлекал и располагал к себе. Тем более было отрадно личное знакомство с этим незаурядным человеком.

Из ранних стихотворений Кузмина мне вспоминается одно, отражающее то настроение, какое охватывает нас в театральной обстановке и так хорошо мне знакомо; вспоминаю начало этого стихотворения.

Переходы, коридоры, уборные,
Лестница витая, полутёмная;
Разговоры, споры упорные,
На дверях занавески нескромные.
Пахнет пылью, скипидаром, белилами,
Издали доносятся овации.
Балкончик с шаткими перилами,
Чтобы смотреть на полу декорации...

Было время, когда под влиянием Сомова и других участников «Мира искусства» все увлекались XVIII веком. Этому увлечению отдал дань и Кузмин, воспевая маркиз, беседки, цветники, боскеты, менуэты и пр. Но кузминский XVIII век не похож на другие «XVIII века»: у него есть свои неповторимые черты, ирония и лукавство, грация и грусть. Многие писали «под Кузмина», но это уже совсем не то.

Кузмин не раз подвергался нападкам как со стороны царской цензуры, так и со стороны критики за «порнографию». Оставляя в стороне вопрос о его романах и повестях, замечу только, что в его стихах выражено, на мой взгляд, удивительно светлое и прозрачное чувство, заражающее читателя, готового повторить вслед за поэтом:

Моя душа в любви не кается – 

Она светла и весела. 

Какой покой ко мне спускается, 

Зажглися звёзды без числа...

Что ещё замечательно у Кузмина – это его стихи об Италии. Всякий, кто бывал в Италии, видел те же города, те же памятники искусства, о которых говорит в своих стихах Кузмин, но он нашёл какие-то чудодейственные слова, каких нам не найти. Лучше передать впечатление об Италии, чем это сделал он, невозможно. Мне хочется выписать хоть несколько строк из цикла «Новый Ролла» о Венеции:

Ты помнишь комнату и свечи,

Открытое окно.

И песню на воде далече,

И светлое вино?..

Навес мостов в дали каналов,

Желтеющий залив,

Зарю, туманнее опалов,

И строгих губ извив?..

Обаяние стихов Кузмина усилилось для меня ещё более, когда я услышал их непосредственно от автора. Некоторые свои стихи-«песенки» он пел, аккомпанируя себе на рояле; музыку к ним он писал сам, обладая даром композиции. Это совсем особый жанр, очаровательные безделушки, имеющие, однако, порою глубокое содержание. Мне нравились его «Куранты любви», но особенно – «Александрийские песни», настоящий шедевр, тончайшие поэтические озарения. Перед нами встаёт наяву древняя Александрия, когда мы читаем эти строки:

Вечерний сумрак над тёплым морем, 

Огни маяков в потемневшем небе, 

Запах вербены при конце пира,

Свежее утро после долгих бдений,

Прогулка в аллеях весеннего сада,

Крики и смех купающихся женщин, 

Священные павлины у храма Юноны, 

Продавцы фиалок, гранат и лимонов,

Воркуют голуби, светит солнце...

М.А. Кузмин перевёл несколько драматических произведений, которые были поставлены при моём участии: «Шута Тантриса», потом «Электру» и др. Им же была написана музыка к «Красному кабачку» Ю. Беляева. Как переводчик Кузмин совершенно незаменим, в особенности при переводе старинных пьес: он замечательно передаёт дух эпохи. Я очень люблю и его музыку, такую изящную и лёгкую. У Кузмина своеобразная, нерусская внешность.

К слову

В то время, когда я писал его портрет, он носил усы и небольшую бородку, – таким он изображён на портрете Сомова; позднее его внешность изменилась, он стал брить усы и бороду, отчего, может быть, его наружность стала ещё более характерной и выразительной.