В очерке «Путешествие в Арзрум», написанном в 1829-м и опубликованном в 1835 году, А.С. Пушкин почтил память современника, описал свою встречу с его гробом на Военно-Грузинской дороге: «Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряжённые в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» – спросил я их. «Из Тегерана». – «Что вы везёте?» – «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге пред отъездом его в Персию».

Злые языки завистливых современников обратили горький афоризм Грибоедова против него самого, когда он погиб в Персии: горе от ума – разумеется, мнимого. Говорили и так: злополучное тегеранское происшествие. Обвиняли «неловкого» дипломата и в собственной смерти. Поэты судят иначе. Пушкин отмёл все наветы и увидел в нём романтического героя: «Не знаю ничего завиднее последних годов его бурной жизни... Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неравного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновение и прекрасна».

Как всякий гений, Грибоедов был «иного века гражданин». Жизнь человека, оставившего столь значительный след, расшифровывается вместе с дальнейшим ходом истории, с её движением и повторами.

Осенью 1828 года полномочный посол ехал в Персию для ратификации Туркманчайского договора, заключение которого принесло ему среди современников славу не меньшую, чем запрещённая цензурой и распространяемая в списках комедия. Он был полон тяжёлых предчувствий и, прощаясь с Пушкиным, сказал: «Вы не знаете этих людей: вы увидите, дело дойдёт до ножей...» «Он полагал, – пишет Пушкин, – что причиною кровопролития будет смерть шаха и междоусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах ещё жив, а пророческие слова Грибоедова сбылись. Он погиб под кинжалом персиян, жертвой невежества и вероломства».

Предчувствия не обманули Грибоедова, но в конкретных прогнозах он ошибся: соперничество шахских наследников оказалось ни при чём. На фоне тревожного дипломатического поприща, опасных русско-персидско-английских отношений удивительным и роковым образом в тугой узел завязались главные проблемы его собственной жизни: отношения с матерью, участие в нашумевшей петербургской дуэли, его пристрастие к Востоку, брак с грузинкой, весь его внутренний духовный путь.

Грибоедов женился за три месяца до смерти, почти уверенный, что скоро погибнет. Своей юной и кроткой подруге он говорил: «Не оставляй костей моих в Персии» – и завещал похоронить себя в Грузии, в монастыре святого Давида. Он женился, когда никто, да, можно сказать, и сам он, этого не ожидал: по дороге в Тегеран, задержавшись в Тифлисе и словно намеренно откладывая день отъезда. «Я странен, а не странен кто ж?» – мог бы сказать он о себе. Вот что пишет он петербургскому приятелю о своей странной женитьбе: «Я, по возвращении из действующего отряда 6-го августа, занемог жестокою лихорадкою, к 22-му получил облегчение. Нина не отходила от моей постели, и я на ней женился. Но в самый день свадьбы, под венцом уже, опять постиг меня пароксизм, и с тех пор нет отдыха: я так исхудал, пожелтел и ослабел, что, думаю, капли крови во мне здоровой уже не осталось...»

Супруга Грибоедова, узнав о смерти мужа, из-за переживаний потеряла ребенка. Тело Грибоедова было перевезено в Тифлис и предано земле близ церкви Святого Давида, согласно желанию самого писателя. Впоследствии на могиле мужа Нина поставила часовню, а в ней – скульптурный памятник, на котором начертана надпись: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»

Автор: Элеонора Лебедева