В это трудно поверить: один и тот же архитектор – доверенный строитель великой княгини Елизаветы Фёдоровны и любимый архитектор Ленина, а потом и «вождя всех времён и народов». Ему не отказала в доверии и хрущёвская эпоха: список своих построек он завершил административно-техническим корпусом, поднявшимся над Лубянской площадью. Доверие Алексею Викторовичу Щусеву, как эстафетная палочка, переходило от одного правителя страны к другому.

В 1918 году Ленин обратился к Щусеву с предложением разработать план реконструкции Москвы, в 1923-м – проект первой в советской стране кустарно-промышленной выставки. Сразу после смерти Ленина Сталин заказывает ему проект гробницы вождя. В течение одного 1924 года Щусев проектирует и реализует в материале ТРИ проекта Мавзолея. Никаких конкурсов. Никакого вопроса о деньгах. Между 1918-м и 1935-м – гостиница «Москва», задуманная как своеобразный музей современного искусства, то есть соцреализма, представленного работами таких мастеров, как Сергей и Александр Герасимовы, Борис Иогансон, Василий Яковлев, Дейнека. Разлив Москворецкого моста, переориентировавшего центральную дорогу Замоскворечья с Пятницкой на Большую Ордынку. В последних названных здесь проектах мой отец был ведущим автором их энергохозяйства.

Иногда он вместе с Алексеем Викторовичем Щусевым приходил обедать домой, благо в 1930-е годы жили мы бок о бок с объектами стройки – на Пятницкой улице. И как-то за столом прозвучала фраза отца о том, что у «княгини» (полный титул, конечно, не назывался) оказалась лёгкая рука для Щусева. Алексей Викторович покачал головой: «Пожалуй, скорее, у Василия Евгеньевича Пигарёва. Он меня и представил ей, и поддержал. Вы не знали такого – личного и служебного секретаря «княгини»?

В нашем доме это имя было больше чем знакомо. До революции почётный мировой судья родного нашего Ливенского уезда. А в советские предвоенные годы у нас стало обычаем: раза два за весну ездить «на завтрак» в Мураново, тогда уже музеефицированное, директором которого был правнук Фёдора Ивановича Тютчева – Кирилл Васильевич Пигарёв. Там встречались и с Василием Евгеньевичем Пигарёвым.

Свежий майский ветер высоко вздувал полотняные занавески на открытой террасе. На крахмально-белой скатерти стояли маленькие чашечки венского фарфора. Шипел и дымил самовар. Громоздились на большом блюде только что выпеченные калачи. Кругом сидели тютчевские потомки – теперь я знаю – почти все имевшие придворные чины двора последнего русского императора. Они так и остались в памяти: женщины, скромно причёсанные, в белоснежных, заколотых брошками блузках, мужчины – в парусиновых пиджаках.

Василий Евгеньевич был назначен в помощь великой княгине Елизавете Фёдоровне почти сразу после гибели её супруга – великого князя Сергея Александровича. Во всех её планах Пигарёв или участвовал, или сам же их и подсказывал. Был он членом Правления знаменитой Иверской общины сестёр милосердия, через которую и приглашали врачей-педиаторов в Марфо-Мариинскую обитель на Большой Ордынке. Подобно Елизавете Фёдоровне, Василий Евгеньевич входил в Совет попечительства над учащимися в Москве славянами (в качестве секретаря). Помогал он великой княгине и в организации Движения помощи бедным семьям, кормильцы которых были призваны на войну, и в хлопотах о достраивающейся Марфо-Мариинской обители.

Но было среди увлечений Василия Евгеньевича ещё одно, формально не имевшее отношения к официальному секретарству. Выученик Московского лицея имени наследника Николая, Пигарёв-старший получил неплохую художественную подготовку, стал членом Московского художественного общества. Именно на этом поприще его заинтересовали орнаментальные работы А.В. Щусева. Он показал их великой княгине, а затем представил Елизавете Фёдоровне самого архитектора. «Архитектора на бумаге, а точнее, орнаменталиста», – вспоминая то время, заметил Щусев. Через Пигарёва и произошло знакомство Елизаветы Фёдоровны с Михаилом Васильевичем Нестеровым и получен был заказ на фресковую роспись будущего собора, над возведением которого в обители уже трудился Щусев.

Но Щусев, однако, не замыкался на одних древнерусских орнаментальных мотивах и архитектурных формах. Уже следующий заказ, организованный с участием великой княгини, – орнаментальная отделка Казанского вокзала – был далёк от тесной привязки к мотивам древнерусского зодчества. Тем более далеко уходит от него Щусев и в задуманном Елизаветой Фёдоровной ансамбле храма-музея на Братском кладбище во Всехсвятском.

 Сама идея такого кладбища для погребения москвичей, погибших в боях Первой мировой войны и скончавшихся от ранений в госпиталях, принадлежала великой княгине Елизавете Фёдоровне. Постановление о выделении земли под кладбище принадлежало Московской городской думе. Но именно здесь стал особенно острым до поры до времени скрываемый от посторонних глаз конфликт городских властей и великой княгини.

Городские власти и епархия сдержанно отнеслись и к идее создания Марфо-Мариинской обители. Аналогов подобным общежитиям полумонашеского-полусветского характера Русская православная церковь ещё не знала и не столько уступила доказательствам великой княгини, сколько воле императора. Во Всехсвятском же Городская дума решила отдать заказ на кладбищенский храм Роману Ивановичу Клейну, автору известных московских построек: Музея изобразительных искусств, Бородинского моста и т.п. Проект Щусева, заказанный лично ему Елизаветой Фёдоровной, представлял своеобразный парафраз Казанского собора в Петербурге, но только крылья колоннад у него завершались своеобразными павильонами для хранения и показа военных трофеев русской армии.

Так Клейн или Щусев? Противостояние двух зодчих, однако, не состоялось – окончилась Первая мировая. Революция изменила весь строй жизни.

Разговор о братском кладбище возник у нас дома за обеденным столом и перешёл на судьбу нестеровских фресок в Марфо-Мариинской обители. Все одинаково переживали, сохранятся ли они. Фрески были невредимы, пока собор находился под покровительством Художественного театра. Об этом сегодня мало кто помнит, но защитил фрески К.С. Станиславский. Когда ему было разрешено открыть вместе с музыкальной студией Театр юного зрителя, легендарный режиссёр согласился занять Марфо-Мариинский собор. Руководство мхатовским ТЮЗом было поручено моему деду – Владимиру Васильевичу Тезавровскому. Деду пришлось специально советоваться с А.В. Щусевым по поводу предохранительных мер. Надо было придумать, как надёжно спасти фрески (религиозные!) от темпераментных и многочисленных зрителей. Афиша у ТЮЗа сразу определилась большая, спектакли шли по меньшей мере два раза в день. На замечание, что и ТЮЗ помогал сохранять память о великой княгине, Алексей Викторович Щусев покачал головой: «Она была прежде всего заступницей и благодетельницей солдат. Помогала семьям и детям фронтовиков, раненых. Постоянно навещала выздоравливающих. Каждому от неё полагался маленький отпечатанный на атласе образок святого. Солдаты потом их в нагрудном кармане носили. Как оберег. Говорили, вместе с иконкой солдатам давала золотой. И на Братском кладбище у бедных могил тоже. Мне иногда приходило в голову, что молилась она не словом – делом. Сколько могла»...

Нина Молева
Продолжение в №4/2017 журнала «Истории. Тайны и прступления», стр. 47 — 53

Теги: ,