Никто из советских архитекторов HЕ удостоился такого уничижительно-издевательского определения от самого «вождя народов». Сталин, казалось, не слишком занимался культурой.

 ...Правда, просматривал всю кинопродукцию, некоторые фильмы по несколько раз. Правда, ему доставлялась вся сколько-нибудь примечательная художественная литература. Стихи он перелистывал, на прозу отводилось почти два часа после обеда, когда отдыхавшему «вождю» читал отрывки кто-нибудь из актёров. Безусловным любимцем здесь был Михаил Царёв, вовремя ушедший из театра Мейерхольда, вовремя опубликовавший погромноe разоблачение великого режиссёра, получивший в виде награды руководство Малым театром и, исключительно по желанию «отца и учителя», читавший на всех закрытых правительственных концертах любимый им монолог Чацкого с эффектной заключительной репликой: «Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок!». Для этого концертного номера был сшит плащ на алой подкладке, в который можно было картинно запахнуться.

Художественные выставки были вычеркнуты из сталинского обихода после 1928 года, когда на выставке АХРРа он оставил в книге отзывов слишком язвительную запись. Контроль над художниками стал делом Ворошилова. Балет «вождь» не любил, хотя мог дать приказ перевести в труппу Большого театра прогремевшую своей Джульеттой Галину Уланову. Без личного просмотра. Зато на оперных спектаклях бывал чуть не каждую неделю, подчас с партитурой в руках, как это было со вновь поставленной «Хованщиной». Мог устроить выволочку руководившему в то время ГАБТом и дирижёру постановки Лазовскому за исключённые из исполнения несколько номеров: «Оказывается, товарищу Лазовскому лучше, чем Мусоргскому, известно, как должна выглядеть его опера!»

Архитектура? «Вождь» никогда и ни у кого из архитекторов ничего не спрашивал и не просил консультаций. Просто город должен был приобрести новый облик. Требование – повысить этажность. На всех ответственных магистралях шла постоянная надстройка, будь это барская усадьба на Большой Ордынке, дворянские дома вокруг Страстной-Пушкинской площади или даже только что завершённый квартал рабочих домов в начале Русаковской: вместо трёх – пять этажей. Таких же непритязательных, никаких в архитектурном отношении, зато неожиданно подросших. Известно, что о реконструкции Москвы думал ещё Ленин в 1918-м, Сталин разрешил пригласить для консультации, а может быть, и участия Корбюзье. Вывод француза оказался неутешительным: при любом варианте Москву надо строить на новом месте, ни в коем случае не вторгаясь в старую застройку.

Конструктивизм не вызывал у партийного руководства отторжения, но требовал слишком больших затрат по времени в том числе. «Штучный товар», как о нём отозвался «всесоюзный староста» М.И. Калинин. И уж совершенно неприемлемой оказалась в середине 1930-х годов «школка Жолтовского» с её ориентацией на прошлое, да ещё на итальянское Возрождение. В жизнь начал проводиться план «Счастливое детство» с его установкой на срочное воспитание молодых кадров: строительство сотен школ по всей стране, едва ли не сотня в одной Москве, Дома пионеров и Детские технические станции с массовым охватом школьников кружковой работой, период типовых проектов, без архитектурного лица, но максимально рациональных. И – максимально добротных.

Если сегодня «хрущёвки» все и безоговорочно подлежат сносу из-за объявленной дороговизны и, следовательно, нецелесообразности их ремонта (правда, никто и ни на каком уровне не поднимает вопроса о недопустимом уровне их эксплуатации со стороны технических служб), то постройки сталинского периода безоговорочно сохраняются и неожиданно переходят в разряд элитного жилья. 

Мэтр 

К середине 30-х годов Иван Владиславович Жолтовский был неоспоримым мэтром в архитектурной среде. Работы его узнавались по палладианскому началу, всегда ярко проявленному, но было их немного. В Москве – дом Тарасова у Патриарших прудов, где долгое время размещалось польское посольство. Биография Жолтовского, по выражению современников, была академической. Окончив императорскую Академию художеств в 1898 году, он сразу же начал преподавать в Строгановском училище, после Октября продолжил работу во ВХУТЕМАСе и ВХУТЕИНе. С 1932-го по 1937-й в Институте аспирантуры Академии архитектуры СССР. За этот же период онпостроил здание Центрального Банка на Неглинной, ряд жилых домов на Ленинском проспекте и так называемый (по имени американского посла) дом Буллита на Моховой, затем занимаемый «Интуристом», сменившим американское посольство. А дальше… Дальше последовало увольнение Жолтовского со всех мест работы. В 71 год Иван Владиславович потерял возможность преподавать, строить, публиковаться. «Школка» Жолтовского была признана «не только бессмысленной, но и вредной для советской архитектуры». «Десять лет без права переписки», как говорил о себе в домашних стенах зодчий, «на заднем дворе», а вот у кого именно – мнения расходились. «Самый двор» находился на Большой Никитской – впритык к церкви Старого Вознесенья. Маленькой. Построенной ещё при императрице Анне Иоанновне. В годы Великой Отечественной войны ещё сохранялся знаменитый каменный столб у въездных ворот с надписью «Свободен от постоя». Это были остатки палат бояр Ромодановских, потом Сумароковых, а ко временам Октября домовладение с просторным садиком перед фасадом, остатками заброшенного круглого фонтана, превратившихся в деревья сиреневых кустов, оставалось в руках наследников А.В. Станкевича, причём на правах частной собственности (такое ещё было возможно «за заслуги предков»). Отстраняясь от революционной сумятицы, Иван Владиславович предпочёл перебраться в этот уголок по приглашению его последней хозяйки. Причём с обычной для него деликатностью отделил себе кусок жилья со входом с заднего двора. 

Нина Молева

Продолжение в №5/2017 журнала «Тайны и преступления», стр. 50 — 55