Он остался один на даче в Переделкине. Жену с детьми отправил в эвакуацию, заверив, что вскоре к ним присоединится. Но это случится только в октябре. А пока он в пустом доме работал над переводами Шекспира, разбирал свои бумаги, копался в огороде… Эти первые месяцы великой войны стали для Бориса Пастернака одним из самых важных и ключевых периодов в судьбе. Вся жизнь его пролетела перед внутренним взором – говорят, так бывает перед смертью. Он ждал гибели и не страшился её.

КРУГОМ БЫЛА ВОЙНА…

«Положение ужасное. Пал Киев. Всё стоит перед каким-то скорым, неведомым и страшным концом. Но отчего нет страха в душе моей? Отчего всё увлечённее, всё с большей верой смотрю вперёд…» – писал Пастернак жене в Чистополь в сентябре 1941 года. Всё сильнее им овладевало ощущение какого-то небывалого переворота в жизни страны и всего человечества. Разве могла бы после победы (в которую он безусловно верил) продолжаться эта «неправильная» жизнь с её ложью и предательством, с её насилием над человеческой личностью? Тогда казалось, что эта общая для всех беда навсегда «повернёт мир в светлую сторону».

По возрасту Пастернак не мог быть призван в армию. В 1941 году призывали рождённых с 1905 года до 1918-го, а Борис Леонидович родился в 1890-м. Но он старался, как мог, быть полезным: дежурил на крыше писательского дома в Москве и даже проходил занятия по военной подготовке.

«Мы живём в шекспировские времена», – сказал Пастернак ещё в 1936 году. Известие о начале войны застало его за переводом «Ромео и Джульетты». Так, в который раз любовь и смерть соединились в его жизни.

ЛЮБОВЬ НЕБОЖИТЕЛЯ

«Не трогайте этого небожителя» – так назвал Пастернака Сталин в ответ на предложение некоего доброжелателя расправиться с поэтом. Непонятно, откуда стали известны эти слова, но ещё при жизни Пастернака его так называли – «небожитель»…

Человек искренний и чуждый фальши, он тем не менее иногда подыгрывал этой легенде. Быть не от мира сего – стало и его выбором, и его участью, и его проклятием. Так, уже в послевоенные годы Пастернака в литературных кругах с насмешкой называли «дачником», вкладывая в это слово его якобы «оторванность от жизни», уединённость существования, неучастие в общественных акциях.

Он не читал газет. Поэтому когда однажды в электричке у случайного попутчика увидел заголовок газеты «Правда» «Приезд императора», то на какой-то момент замер: «Начинается!» Оказалось, что речь шла об императоре Эфиопии, с которым в Союзе тогда дружили.
Но, как показала история, именно «небожитель» и «дачник» как раз и оказался самым современным художником, упорно, наперекор всему, думающим о вечном, о Боге, о жизни и смерти, о тайне любви и загадке женщины.

В 1901 году одиннадцатилетний Борис наблюдал в Зоологическом саду странное представление (этот эпизод описан Пастернаком в автобиографической повести «Охранная грамота», созданной в конце 20-х годов): полуобнажённые чернокожие женщины-воины из африканского государства Дагомея (нынешний Бенин. – Н.Я.), в традиционном убранстве, исполняли какой-то необычный то ли танец, то ли воинственные, слаженные упражнения. Это произвело на мальчика оглушающее впечатление. Как сам он пишет: «Первое ощущение женщины связалось у меня с ощущением обнажённого строя, сомкнутого страдания, тропического парада под барабан… Раньше, чем надо, стал я невольником форм, потому что слишком рано увидел на них форму невольниц».

Объясняя сокрушительный эффект этого эпизода, сказавшийся на всей дальнейшей жизни, Пастернак с удивительной откровенностью и всегдашней витиеватостью пишет далее: «Вне железа я не мог теперь думать уже и о ней (о женщине) и любил только в железе, только пленницею, только за холодный пот, в котором красота отбывает свою повинность. Всякая мысль о ней моментально смыкала меня с тем артельно-хоровым, что полнит мир лесом вдохновенно-затверженных движений и похоже на сраженье, на каторгу, на средневековый ад и мастерство». То есть с тех самых пор в душе Пастернака любовь (а значит, и творчество) оказалась навсегда связана с рабством, мукой и состраданием… «Когда строку диктует чувство, Оно на сцену шлёт раба...»

А дальше в жизни всё было ещё сложнее.

«Я человек отвратительный. Мне на пользу только дурное, а хорошее во вред. Право, я словно рак, который хорошеет в кипятке», – шутя признавался он своей возлюб­ленной Ольге Ивинской на закате дней. Пастернак был дважды женат официально, но тогда у него появилась третья, тайная (а потом уже и не тайная) жена. Параллельная семья... Но как ни был бы Борис Леонидович увлечён Ольгой Ивинской (красавица была на двадцать два года моложе его), уходить из семьи он не стал. Знакомым, от которых не скрывал своей любви, Пастернак наивно признавался: «Я теперь умнее, чем в тридцатом (когда разводился с первой женой. – Н.Я.). Тогда я всё разрушил, а теперь не буду».

Автор: Наталья Ярцева

Продолжение читайте в №4/2020 журнала «Тёмные аллеи»