Трудно себе представить более поэтичное время, чем начало осени. Однако осень 1917 года, вопреки ожиданиям, обернулась угасанием Серебряного века и наплывом сумерек суровой Железной эпохи.

От восторга до озверения

Два с половиной десятилетия, предшествовавших великим потрясениям, оказались, пожалуй, самыми насыщенными в истории нашей культуры, почему и были названы её Серебряным веком. Никогда больше в России одновременно не творило столько гениальных, да и просто выдающихся поэтов, писателей, художников, архитекторов и театральных деятелей. Многие из них были глубокими мистиками и визионерами, и все они по-разному восприняли революцию.

Февральские события творческая интеллигенция в массе своей встретила с бурным восторгом. Но уже к осени наступило всеобщее разочарование. Мало кто верил в силу Временного правительства, в благотворность наступивших перемен.

Марина Цветаева, с самого начала не питавшая особых иллюзий по поводу происходящего, прозорливо заметила: «Самое главное: с первой секунды Революции понять: всё пропало. Тогда – всё легко!»

Но далеко не все поняли это сразу. Поначалу многие пытались участвовать в революционных преобразованиях. На заседаниях творческих союзов предлагали создать при Временном правительстве Министерство изящных искусств. В министры прочили балетного деятеля Дягилева, а также художников Игоря Грабаря и Николая Рериха. Но эта затея не нашла поддержки сверху. Правительство ограничилось созданием «особого совещания», от которого оказалось мало проку.

Весной 1917 года на квартире у Максима Горького собрался цвет литературно-художественной богемы, чтобы обсудить сохранность дворцов и музеев в революционный период. Тут же была образована Комиссия по делам искусств при Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов. Председателем выбрали Горького, а его заместителями стали Александр Бенуа и Николай Рерих. Правда, Рерих приезжал на заседания уже из Финляндии, куда перебрался вместе с семьёй по болезни ещё в конце 1916-го и на постоянное жительство в Россию больше не возвращался.

Многие тонко чувствовавшие творцы ещё до катастрофы Октября уехали из страны или, по крайней мере, из столицы. Если философ Бердяев в начале 1917 года с восхищением писал, что народ совершил «самую короткую, бескровную и безболезненную революцию», то поэт-мистик Максимилиан Волошин возражал ему, что в мировой истории не будет «более кровавого и страшного» переворота. В 1905 году в Париже Волошин стал масоном. С высоты своего посвящения в сокровенные тайны бытия он видел события в их истинном свете. Весной 1917 года поэт навсегда уехал из Москвы в Крым. Когда все ещё пребывали в революционной эйфории, Волошин предрекал «близкий террор, гражданскую войну, расстрелы и Вандею, озверение, потерю лика и раскрепощение духов стихий. И кровь, море крови». «Коктебельского затворника» называли сумасшедшим, поднимали на смех его пророчества. Но прошло несколько месяцев, и всем стала очевидна их ужасающая правдивость.

Спиритические туманы и оккультизм пирамид

С упразднением имперской цензуры в общество хлынул поток самой низкопробной оккультной «чернухи». То, что раньше было под запретом, теперь свободно проникало в газеты и целило в обывателя с рекламных плакатов. Осенью 1917 года «Русские ведомости» недоумевали, во что превратился Невский проспект: «Вы не увидите там кадетских афиш о лекциях, предвыборных собраниях. Там бьют в глаза афиши «Ордена звезды на Востоке», афиши богоискателей, сатанистов...: «Эволюция духа и пришествие учителей», «Бессмертие и страшный суд», «Сатана и сатанизм».

Своего пика достигло увлечение спиритизмом. Духов вызывали не только на частных квартирах, но и публично, с продажей билетов на подобные представления. На одном из них, устроенном в Петрограде в 1917 году, зрители были ошеломлены какофонией баяна, бубнов и балалаек, на которых играли, по утверждению организаторов, «бесплотные обитатели загробного мира».

Некоторые мэтры Серебряного века, давно причастные к потустороннему, чувствовали себя в этой странной атмосфере, как рыба в воде. Например, поэт Валерий Брюсов, всерьёз увлекавшийся «столоверчением». В московском доме своего отца он устроил спиритический салон и даже публиковал статьи о медиумизме в оккультном журнале «Ребус». Брюсов вообще умудрялся соединять в своей личности несоединимое. Накануне революции он входил в одну масонскую ложу с поэтами Вячеславом Ивановым и Андреем Белым, а вскоре после переворота вступил в коммунистическую партию. Революцию он приветствовал восторженными овациями. С её первого дня и до своего последнего вздоха Брюсов состоял при разных комитетах и советских органах: возглавлял контору регистрации печати, библиотечный отдел Наркомпроса и прочее. Современники пишут, что он прямо-таки с удовольствием заседал во всевозможных президиумах при новой власти.

И вместе с тем он оставался убеждённым мистиком. С мая по декабрь 1917 года в горьковском журнале «Летопись» он напечатал цикл статей «Учители учителей», в которых выводил происхождение древних цивилизаций из Атлантиды и называл пирамиды ключом к её тайнам. Брюсов писал: «Идея, воплощённая в пирамидах… оживала потом во всех мистических учениях древности, Средневековья и нового времени, вплоть до наших дней, когда у неё тоже находятся свои, и вовсе не малочисленные, адепты. В пирамиде затаены те основные числовые отношения, которые играют такую большую роль в пифагорействе и новейшем оккультизме». Эти заветные мысли поэт развивал под гром революционной драмы. В том же 1917-м он читал лекции об Атлантиде и «оккультизме пирамид» в Баку и в московском Народном университете. Брюсов ссылался на труды Элифаса Леви, Блаватской, Папюса, Штайнера и других мистиков. Правда, у его экстравагантных идей были и другие, куда менее безобидные истоки…

Владислав Ходасевич писал о его болезненном пристрастии к морфию: «Помню, в 1917 году, во время одного разговора, я заметил, что Брюсов постепенно впадает в какое-то оцепенение, почти засыпает. Наконец, он встал, ненадолго вышел в соседнюю комнату – и вернулся помолодевшим. В конце 1919 года мне случилось сменить его на одной из служб. Заглянув в пустой ящик его стола, я нашёл там иглу от шприца и обрывок газеты с кровяными пятнами. Последние годы он часто хворал – по-видимому, на почве интоксикации». Вот такой вполне себе типичный представитель Серебряного века – поэт, который принял революцию, но так и не стал её певцом, а просто тихо растворился в её мутных водах.

Алхимия революции

Причудливыми красками революция играла в воображении и другого крупного поэта той эпохи – Андрея Белого. Свои мистические увлечения он ставил выше литературных, будучи приверженцем антропософии и близким учеником основателя этой оккультной доктрины. В 1917 году Белый издал о нём книгу: «Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности», в которой сопоставил взгляды своего «гуру» с идеями великого немецкого поэта. Незадолго до этого Белый и Волошин с энтузиазмом работали в швейцарском Дорнахе на строительстве Гётеанума – антропософского храма причудливой архитектурной конструкции, призванной выражать эзотерические принципы вселенской гармонии.

Сам Штейнер нелестно отзывался о русской революции, считая её следствием происков злонамеренных тайных обществ. Белый же, напротив, видел в революции начало «мировой мистерии». Он не отрицал тех очевидных ужасов, которыми сопровождался переворот, однако верил, что будущее нового строя станет светлее и чище. «Революционные силы, – писал он, – суть струи артезианских источников; сначала источник бьёт грязью; и – косность земная взлетает в струе; но струя очищается; революционное очищение – организация хаоса в гибкость движения новорождённых форм».

Происходящее в России в 1917 году описывалось Белым почти в алхимических терминах: «Первый миг революции – образование паров, а второй – их сгущение в гибкую и текучую форму: то – облако; облако в движении есть всё, что угодно: великан, город, башня; в нём господствует метаморфоза; на нём появляется краска; оно гласит громом; громовые гласы в немом и бесформенном паре есть чудо рождения жизни из недр революции». Столь поэтичное видение революционных преобразований по-своему разделял и Николай Рерих. На протяжении всего 1917 года он писал в Финляндии пейзажи с совершенно невероятными облаками, изменчивые формы которых отражали неопределённость грядущего.

Для Андрея Белого оно обернулось крушением всех надежд. После революции он поехал в Швейцарию как «посол новой России» к своему учителю Штейнеру, но тот грубо указал ему на дверь, навсегда разорвав с ним всякие отношения. Вернувшись на родину, поэт с горя запил. Поняв, что новая власть не нуждается в его оккультном одухотворении революции, Белый отрёкся от мистицизма. В своей советской автобиографии «Между двух революций» он страстно клеймит всё то, что ещё недавно было ему так дорого. Потеряв себя, он умер разочарованным и несчастным человеком…

 

Автор: Роман Нутрихин

Продолжение в №9/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр. 56 — 59

Похожие статьи:

Теги: , ,