Александр Блок и Любовь Менделеева

Александр Блок и Любовь Менделеева

Загадка Александра Блока

 На Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге я долго и безуспешно искала могилу Александра Блока (1880–1921). Наконец старожилы города подсказали дорогу. На небольшом, вмазанном в землю цементном надгробии табличка: «Александр Блок». И всё. Завсегдатай кладбища рассказал, что мраморную плиту в начале восьмидесятых годов прошлого века увезли на Литературные подмостки Волкова кладбища (официальная версия – перевезли прах), а здесь, на Смоленском, осталась могила, на которой почитатели творчества поэта на свои средства поставили скромный надгробный знак. «Странное раздвоение!» – эта мысль не раз приходила мне в голову и раньше. Трагическое раздвоение случилось ещё при жизни поэта, и касалось оно самой личности Александра Александровича Блока.

 

Чувствуя связь с Иным

Мистическое начало было свойственно Блоку как поэту и человеку. В наброске статьи «Ибсен и Стриндберг» он писал: «Оккультных наук, теософии, мистики, таинственного боятся только от природы усталые, вырожденные умы (средний учёный) или односторонние, грубые умы». В одном из стихотворений любопытны такие строчки:

Есть игра: осторожно войти,

Чтоб вниманье людей усыпить;

И глазами добычу найти,

И за ней незаметно следить.

Тем и страшен невидимый взгляд,

Что его невозможно поймать;

Чуешь ты, но не можешь понять,

Чьи глаза за тобою следят.

Ты и сам иногда не поймёшь,

Отчего так бывает порой,

Что собою ты к людям придёшь,

А уйдёшь от людей – не собой.

Есть дурной и хороший есть глаз,

Только лучше ничей б не следил:

Слишком много есть в каждом из нас

Неизвестных играющих сил...

Вера в инфернальный мир, значимость грядущего события для индивида, тайные знаки, символы, имеющие порой значение только для конкретного человека, – всё это смущало и волновало душу Блока. Он верил, что естественный поток на первый взгляд не связанных между собой событий несёт человеку важную для него информацию, к которой он способен или не способен прислушаться. «Мистики... разряд людей, особенно ярко чувствующих связь с Иным, причём чувствующих не только в минуту смерти, а на протяжении всей жизни... Мистицизм проникает меня всего, я в нём, он во мне. Это моя природа. От него я пишу стихи».

 

Перипетии любви

В своих воспоминаниях жена Блока Любовь Дмитриевна, дочь всемирно известного учёного-химика Дмитрия Ивановича Менделеева, говорила о внешней отдалённости между Блоком и ею и при этом огромной внутренней близости, которая особенно проявилась в период, предшествующий свадьбе. Брак их счастливым не назовёшь, словно напряжение, предшествующее ему, в чём-то исчерпало себя. И всё-таки: «У меня было много женщин, и... одна Люба», – признавался Блок. И это было истинной правдой, ибо многочисленные увлечения питали его лирику, то есть были необходимы Блоку-поэту, а Люба была необходима для жизни. Люба всегда продолжала жить в тайниках его души, затаиваясь и как бы исчезая на время, уступая место новой влюблённости. Но по мере её угасания оказывалась на своём неизменном, единственном месте. Вот почему естественные для сильной личности, которой была Любовь Дмитриевна, поступки (она даже родила от другого сына, которого Блок признал и вместе с нею горевал после смерти младенца) вызывали у него ответную боль, как если бы к нему сторицей возвращалась та самая боль, которую он доставил ей. И как бы не был Блок самостоятелен и независим в своих действиях, всё же в отношении Любови Дмитриевны он в чём-то остался ведомым ею. Ещё за два года до свадьбы, в 1902 году, поэт писал любимой об ощущаемом им влиянии её личности: «Это сила моей жизни, что я познал как величайшую тайну и довременную гармонию самого себя...Что-то определено нам судьбой... Я останусь с вами на всю жизнь». Знаменитый цикл «Стихи о Прекрасной Даме» посвящены будущей жене. Блок признавался, что «Стихи о Прекрасной Даме» не принадлежат лично ему, что он лишь проводник какой-то духовной интуиции, впоследствии для него закрытой.

В 1902 году Блок писал Любови Дмитриевне: «С тех пор, как ты внезапно изменила всю мою жизнь, я чувствую с каждым днём всё больший подъём духа. У меня никогда не бывало зим без долгих и бесплотных часов апатии. Теперь нет давно ничего подобного. У меня столько энергии, сколько никогда не было... Твоя близость действует незримо и таинственно». Он называл любимую «воплощённой песней моего духа».

Однако со временем вмешалась прозаическая реальность. Блок констатирует в одном из писем: «Нет моей большей близости внутренней к вашим помыслам, чем величайшая отдалённость от вас во вне». Да, «во вне» они часто уставали друг от друга, целыми периодами каждый жил своей жизнью, но внутренне были всегда связаны, и никто и ничто были не в состоянии разорвать сплетённые воедино узы их судеб. В мироощущении Блока на первом месте всегда был выбор сердца, и когда он изменял себе – подчинял жизнь воле и силе рациональной – судьба ему жестоко мстила.

В 1906 году Блок создаёт пьесу «Балаганчик», в которой рассчитывается с мистическим прошлым. В условной форме театра масок он рисует будущие события, которые ожидали его, Любовь Дмитриевну и Андрея Белого. Содержание пьесы: друг-соперник, уводящий невесту, драма дружбы-вражды, примирение через несколько лет... Недаром Андрей Белый писал: «Чуткость его доходила до ясновидения».

 

На пути к «Двенадцати»

Обеспокоенный грядущими трагическими событиями, улавливаемыми им в движении жизни, Блок сокрушался, что большинство людей живёт совершенно бездумно, не понимая, что без осмысления своего прошлого и настоящего нельзя предвидеть будущее, чтобы быть готовыми к нему. Вот почему любое несчастье человек склонен воспринимать как неожиданное, случайное, свалившееся на него как «снег на голову». Блок сердцем чувствовал неотвратимость уже заложенного в жизни будущего. В 1916 году, призванный в армию, столкнувшись воочию с жестокостью Первой мировой войны, Блок забеспокоился: «Миром завладел так называемый антихрист». Написав поэму «Двенадцать», казалось бы совершенно чуждую его возвышенному духу, он всего лишь констатировал неминуемое, воспевая то, что всегда было ему чуждо, в своих раздумьях убеждаясь, что он подпал под всесильную стальную волю этого антихриста. Его душа металась в поисках правды и самооправдания.

Романтик по ощущению жизни, Блок не смог пережить её жестокой прозы. Он прошёл сложный путь от «Стихов о Прекрасной Даме» к «Двенадцати» и неоконченной поэме «Возмездие». Мечты разошлись с действительностью – это и было для него возмездием. Блок метался: «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием слушайте Революцию» (понимаемую поэтом как обновление жизни). Но реальная революция, революция с маленькой буквы ошеломила Блока. Возмездие безжалостно обрушилось на его голову. То, что неустанно звал Блок-поэт, сломало Блока-человека.

Он не в силах был противостоять чувству утраты всего самого для него дорогого. Его нравственные муки ещё более усилились, когда он, по-рыцарски отважный защитник народа, узнал о разграблении, а потом сожжении этим самым народом его родного Шахматова, родового имения, с которым были связаны самые лучшие годы и самые сокровенные мечты.

Последние полтора-два года перед уходом из жизни Блок ничего не мог создать. Он уже внутренне не слышал «прежней волшебной музыки», которая преобразовывалась в поэтические строки. Физически ещё относительно здоровый, но уже усталый и безразличный ко всему, Блок говорил другу семьи Евгении Книпович: «Готовлюсь к смерти». Духовная смерть стала провозвестником смерти физической: на него обрушились глубокая безысходность и депрессия. Исчезла воля к жизни. В «Двенадцати» он увидел измену самому себе и ужаснулся. От прежнего Блока, который писал: «О, я хочу безумно жить...» уже ничего не осталось. Он не смог смириться с тем, что революция 1917 года вторглась в устоявшийся мир настолько «грубо и зримо», что ломала все нравственные устои, убивала людей и духовно, и физически. В подаренной ему специалистом по буддизму С.Ф. Ольденбургом книге «Жизнь Будды» поэтом были подчёркнуты строчки: «Уничтожением жажды жизни уничтожается и существо наше».

 

Конец земной жизни

Блок верил (или хотел верить) в существование единой души мира: «На всём лежит печать Свершений, крест поставлен на душе, которая, вечно стремясь, знает пределы свои... кольцо существования тесно». В последние год жизни он особенно много размышлял о бессмертии и вечности. В разговоре с художником В.П. Захаржевским поэт сказал как-то: «Я часто думал о бесконечности мира, о вечности жизни. Думаю, что формы нашей земной жизни не есть что-то естественное, неповторимое, но лишь одна из бесконечных её форм». Но одно дело рассуждать, верить, и совсем другое – стоять у порога этой самой таинственной земной жизни. Отмирая, его свободная, чуждая всяческих стеснений душа неостановимо повлекла за собой быстрое и неотвратимое угасание тела (вспоминается из Брюсова: «...и тело, что с душой всегда слито»). Сначала появилась непонятно чем вызванная боль в ноге, он стал хромать, нога не слушалась. На одном из выступлений в Москве весной 1921 года, когда Блок говорил о своём философском понимании смерти, из рядов слушателей раздалось: «Да вы и есть мертвец». Блок не возражал, он и сам чувствовал, что это ощущение с некоторых пор поселилось в нём...

Ирина Данченко

Продолжение читайте в августовском номере (№8, 2016) журнала «Чудеса и приключения», стр. 36 -39 

 

Теги: , ,