В «ЧиП» № 5 за 2017 в рубрике «Библиотека» был опубликован рассказ русского прозаика и драматурга Ильи Сургучёва «Горький и дьявол». Автор, не раз встречавшийся с Горьким, рассказал о мистическом эпизоде из жизни писателя, которого он считал весьма средним, о роли в его судьбе «злого гения», наркома внутренних дел Ягоды. Сегодня по просьбе читателей мы рассказываем об Илье Сургучёве, чьё имя после революции было незаслуженно забыто. Между тем его талант граничил с пророческой гениальностью, и многие предсказания писателя уже сбылись.

В начале лета 1917 года, когда революционный север отчаянно бурлил, далёкая южная провинция жила ещё по-старому, по инерции. Писатель Илья Сургучёв вспоминал: «В Ставрополе, по дальности расстояния, всё прикатывает последней волной. Когда в Петрограде уже в марте солдаты, отравленные проклятой памяти приказом № 1, не отдавали чести офицерам, в Ставрополе ещё в июне строго соблюдались все обычные правила военного, рыцарского взаимного уважения и чинопочитания». Однако делалось это вовсе не из-за провинциальной отсталости. В российской глубинке уже тогда знали такое, о чём не могли и помыслить многие в обеих столицах…

Илья Дмитриевич Сургучёв был широко известен в России до революции, а после – в Европе, среди русских эмигрантов. Талантливый прозаик и драматург, друживший с Максимом Горьким и подолгу живший у него на Капри, оставил богатое литературное наследие. Его пьесы ставили такие великие режиссёры, как Станиславский и Немирович-Данченко. Самая известная из них – «Осенние скрипки» – до сих пор идёт во многих театрах по всему миру. По его сценариям снимали кино в Голливуде, а книгами сургучёвской прозы зачитывалось всё русское зарубежье.

Сургучёв родился в 1881 году на Северном Кавказе, в городе Ставрополе. Поначалу он хотел стать священником и даже окончил Ставропольскую духовную семинарию, но от рукоположения отказался. Вместо этого поступил на восточный факультет Санкт-Петербургского императорского университета.

То было бурное время первой русской революции. Сургучёв вспоминал, что «студенты науками занимались мало, политиканствовали, шумели, читали газету «Товарищ», пели в столовой «Дубинушку», хвалились своими революционными настроениями, клеили на стенах прокламации. Восточные языки были наверху, где всегда царила атмосфера подлинной научности, и эта атмосфера… казалась странноватой. Быть может, это ощущение странности происходило от буддистских книг. Эти вертикальные строки то иероглифов, то клинообразных надписей сначала тянули к себе грамматически, а потом из них начали просачиваться какие-то странные и таинственные духовные испарения, действовавшие на ум, на сердце. Это было очаровательно и захватывающе. С тысячелетних высот смешными, неглубокими, младенческими казались статьи «Товарища», речи в Государственной Думе, Выборгское воззвание. На первый курс китайского отделения поступило пятьдесят человек, а через шесть лет (два года пропали в забастовках) на государственный экзамен вышло всего два человека…»

Тогда же молодой провинциал начал активно печатать рассказы и газетные фельетоны, многие из которых он подписывал звучным и таинственным псевдонимом Феникс. Познакомился с Горьким, был приглашён к нему в Италию, где много работал под его руководством. В горьковском издательстве «Знание» выпустил повесть «Губернатор». Пьесы Ильи Дмитриевича шли на сценах Александринского императорского и Московского художественного театров. Всё изменил 1917 год, разделивший судьбу драматурга на «до» и «после».

Сургучёву пришлось не только пережить все исторические драмы XX века, но и непосредственно соприкоснуться с их главными героями. Ещё до революции, в мастерской скульптора Гюрджана, он встречал Ленина, пришедшего туда вместе с Горьким. Есть все основания полагать, что в период первой революции Сургучёв был близко знаком с молодым Сталиным. В эмиграции писатель подружился с полковником Оллонгреном, который, будучи ребёнком, воспитывался вместе с последним русским царём. Он поделился с литератором своими воспоминаниями, а тот написал книгу «Детство императора Николая II», ставшую самым читаемым художественным произведением о личности этого государя.

После революции писатель примкнул к Белому движению, издал небольшую книгу «Большевики в Ставрополе» о революционных зверствах в своём родном городе, сотрудничал с Добровольческой армией, а после её поражения покинул страну и поселился в Париже, где продолжал активно заниматься литературной деятельностью. Пережив так много, Илья Сургучёв часто задумывался о сути революции. «Революция, – говорил он, – это куча глупостей, наделав которые, разбив неоднократно голову о стену, народ дисциплинируется и умнеет».

Сургучёв почти всегда писал о революции в библейских терминах. Возможно, сказывалось его семинарское прошлое. Писатель сравнивал большевистский переворот с фараоновым сном из ветхозаветной легенды о благообразном Иосифе. «Вообще этот сон фараона, – подчёркивал Илья Дмитриевич, – в двух строках точно выражает то, над чем Маркс и его последовали пыхтят в тысячах томах. Тощие коровы пожирают толстых, вот вся мудрость революции».

Илья Сургучёв был большим знатоком всего сокровенного. «Я всегда любил, – признавался он, – такие вещи, как астрологию, делание таинственных скрипок, отыскание философского камня, изобретение новой карточной игры». Его проза буквально пронизана тонким мистицизмом, вдохновение для которого он черпал из глубокого интереса к «тайным наукам».

Он часто перечитывал пророчества Нострадамуса и был убежден, что тот предсказал падение монархии в России. «Настроение такое, – писал Сургучёв, – что хочется уйти к таинству жизни, хочется проникнуть в ту сферу, непостижимую сферу человеческого духа, когда ограниченный разум делался почти неограниченным, переступал положенные ему законы, открывал широко духовные взоры и становился на грань пророчеств. У меня для этих случаев заведён специальный ящик с канцелярской надписью «Таинственное». Достаю папку Нострадамуса. В 1555 году, то есть во времена нашего царя Иоанна Васильевича Грозного, он опубликовал свои знаменитые «Центурии», каббалистическую книгу пророчеств в стихах… О большевизме: «Республика… будет принята народом, границы которого занимают весь восточный контур Европы».

В своих книгах сам Сургучёв предвидел многое из того, чему суждено было случиться. Повесть «Губернатор», изданная в 1912 году, полна тревожных предчувствий. В ней упоминается «самоубийство Тыщецкого, который перед смертью написал записку… Писал Тыщецкий, видимо, наспех, потому что в окончаниях слов не было твёрдых знаков, а в одном месте была неправильно поставлена буква «е»…»

Согласитесь, довольно прозрачный намёк на реформу правописания, предсказанную за шесть лет до её осуществления. В 1918 году большевики упразднили «еръ» – твёрдый знак в конце слов, а также «ять» – букву с крестиком, ту самую, которую Тыщецкий написал неправильно. Сургучёв считал эту безумную для прежнего времени манеру письма «орфографией самоубийцы». В «говорящей» фамилии Тыщецкого нетрудно узнать саму тысячелетнюю Русь. Смысл пророчества предельно ясен: революционное самоубийство страны будет сопровождаться реформированием языка.

Илья Дмитриевич горячо любил родной Ставрополь, всю жизнь стремился увековечить его в своей прозе. «Ставрополь-Кавказский, – писал он, – магический город, единственный на земле». Здесь разворачивается действие его «Губернатора». Тем удивительнее слова, мимоходом брошенные одним из героев: «Брюха не распоясывай. А то, неровен час, покормишь на горбачёвской даче клопов…» Дача первого секретаря Ставропольского горкома Михаила Горбачёва действительно появилась здесь, но… лишь полвека спустя! И скажите после этого, что Илья Сургучёв не был пророком...

Автор: Роман Нутрихин
Продолжение в №6/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр.  16 — 20

Теги: ,