Социальные катаклизмы пробуждают в людях всё самое тёмное. Или нечто тёмное эти катаклизмы провоцирует? Ненормальное поведение толп в ходе революций говорит если не об одержимости, то, по крайней мере, о массовом помутнении рассудка.

 

Без царя в голове

В экспозиции Русского музея в Санкт-Петербурге есть интересное полотно, написанное Ильёй Репиным в 1911 году. Картина называется «17 октября 1905 года». Она изображает демонстрацию по поводу манифеста о даровании гражданских прав. Поражает выражение лиц у людей, вышедших на улицы. Кажется, в них собрана вся палитра психических расстройств – от глубокого идиотизма и полуобморочной экзальтации до откровенной одержимости с красным огоньком в глазах, с гримасой нескрываемой злобы. Надо думать, Репин не хотел оклеветать или оскорбить революционно настроенные массы. Просто, как очевидец манифестации, он цепким взором художника подметил эти пугающие корчи и запечатлел их для потомков.

В каждой революции есть что-то симптоматичное. Историки с удивлением отмечают, что в конце февраля – начале марта 1917 года число госпитализированных в психиатрические клиники Петрограда увеличилось в 50 раз. Появился особый термин – «революционный невроз». В годы первой революции наблюдалось ещё более странное явление: когда на улицах начинались массовые волнения, пациенты «жёлтых домов» приходили в неистовство и начинали метаться по палатам. Даже те, кто был полностью изолирован от происходящего снаружи. В 1907 году пациенты столичной клиники для душевнобольных вместе с младшим служебным персоналом, набранным из тех же бывших пациентов, в революционном задоре свергли главного врача и вышвырнули его за ворота богадельни. Вот уж воистину, «кто был ничем, тот станет всем…» Иоанн Кронштадтский в своей антиреволюционной проповеди в те страшные дни сказал: «Россия превратилась в сумасшедший дом».

Психиатрические курьёзы первой революции, однако, меркнут перед всеобщим «беснованием» 1917 года, когда с толпами на улицах происходило такое, что и описать трудно. Люди крушили памятники и произведения искусства, а с приходом к власти большевиков начался доселе невиданный разгул кровавого садизма. Сегодня эту вспышку невероятной жестокости учёные объясняют в том числе и наркологическими причинами. В годы Первой мировой войны действовал «сухой закон», спиртное не продавалось. Существовал, конечно, подпольный сбыт «горячительного», но в целом страна стала пить гораздо меньше. При Временном правительстве алкогольные запреты остались в силе, но в общем беспорядке нелегальная продажа «зелёного змия» стала почти открытой. «Вино запрещено, но почти все пьяны», – писал весной 1917-го Иван Бунин. «Революционный элемент» приступил к грабежу складов с медицинским спиртом, умудряясь там же, на месте, упиваться до смерти.

 

Движущая сила – наркотики

У революции была ещё одна движущая сила – наркотики. В Российской империи кокаином и морфием грешили лишь распущенные аристократы и декаденствующая богема. Революция придала этому пороку пугающий всенародный масштаб. К наркомании стали приобщаться все – от солдат и матросов до беспризорников на улицах. В мае 1917 года следственные органы накрыли банду, которая сбывала большие партии кокаина в обеих столицах. На конспиративных квартирах в Петрограде они устроили наркопритоны, собрания в которых назывались «вечеринками секты сатаны».

Исследователи отмечают, что кровавые ужасы революции во многом можно объяснить повальной наркоманией среди солдат и матросов. Академик Дмитрий Лихачёв подчёркивал: «Эти матросы-то были морфинисты. Почему они революцию делали? Потому что германский генеральный штаб закупил колоссальное количество кокаина и морфия, но, главным образом, кокаина, и отправил это всё через Швецию в Хельсинки, где была стоянка русского флота. И матросы привыкли нюхать кокаин. Поэтому они были главными застрельщиками революции. Врывались в квартиры, расстреливали своих офицеров. Без кокаина, без опьянения это делать было невозможно».

О наркомании «героев революции» писал и Бунин в своих «Окаянных днях». При этом увлечение дурманящим зельем, сыгравшее едва ли не решающую роль в вооружённом перевороте, очень скоро стало проблемой для самих большевиков. В 1918 году появились запреты на употребление наркотиков в армии и на флоте. В приказе Тамбовской «чрезвычайки» констатировалось «страшное зло, которое в последнее время приняло эпидемический характер – это употребление кокаина, развивающееся в частях Красной Армии со страшной быстротой». За наркоманию в строю новая власть грозила тюрьмой, а за распространение дурмана среди красноармейцев – расстрелом. Отсюда следует, что революция делалась людьми отнюдь не в трезвом уме и не в ясном сознании.

 

Первый революционер – дьявол

Поэт Максимилиан Волошин, описывая в стихах это массовое помутнение рассудка, столь явно проявившееся в революционном угаре 1917 года, восклицал: «Народ, безумием объятый, о камни бьётся головой и узы рвёт, как бесноватый…» Замученная большевиками великая княгиня Елизавета Фёдоровна в одном из последних писем признавалась, что не винит народ в происходящем, ибо невозможно «критиковать или осудить человека, который находится в бреду, безумного».

Природа многих душевных болезней загадочна. Психиатры до сих пор не в силах объяснить некоторые из них. Верующие люди считают их следствием вселения в человека бесов. Эта идея стара, как мир. В апокрифической «Книге исполинов» рассказывается, как бесы объявили войну небожителям, и тогда «ангелы сошли с неба, вселяя ужас в двести демонов, которые приняли человеческое обличье и скрылись среди людей». С тех пор ангелы ищут их, а бесы, прячась между смертными, сеют на земле раздор и нарушают стройность мироздания. Кровавые революции в истории человечества иногда объясняют действием этих тёмных сил.

Поэт-символист Дмитрий Мережковский уже в эмиграции написал работу с кричащим заглавием «Тайна русской революции. Опыт социальной демонологии». Над этим вопросом размышлял и философ Николай Бердяев. «В революционной стихии, – писал он, – личность никогда не бывает нравственно активной, никогда не бывает нравственно вменяемой. Революция есть одержимость, беснование… Деятели революции сами не знают, какие духи ими владеют. Их активность кажущаяся, они, в сущности, пассивны, дух их во власти бесов, которых они допустили внутрь себя».

Святой Серафим Саровский называл первым революционером дьявола, взбунтовавшегося против Бога. Почти теми же эпитетами «князя бесовского мира» награждал один из создателей I Интернационала Михаил Бакунин: Люцифер-де был первым вольнодумцем. В программе Бакунина говорилось: «В этой революции нам придётся разбудить дьявола, чтобы возбудить самые низкие страсти».

У «отцов революции» были вообще крайне странные отношения с нечистью. Мало кто об этом знает, но Карл Маркс и Фридрих Энгельс начинали как христианские писатели. Из-под пера юного Маркса вышел богословский трактат «Единение верующих со Христом», а молодой Энгельс написал труд «Шеллинг – философ во Христе, или Преображение мирской мудрости в мудрость Божественную». В этой неожиданной работе будущий наставник мирового пролетариата писал: «Со времён жуткой Французской революции ранее невиданный сатанинский дух вселился в значительную часть человечества. Безбожие настолько цинично и высокомерно поднимает свою бесстыдную голову, что приходится думать об исполнении в наши дни библейских пророчеств». Однако вскоре оба юных теолога отвернулись от Бога. Что это было? Тоже одержимость бесами или осознанный выбор в пользу зла? Судите сами…

Роман Нутрихин
Продолжение в №7/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр. 50 — 54

 

Теги: ,