Образок, который дала мать уходящему на войну солдату, на фронте спас ему жизнь.

 Мечты неугомонного селькора

Историю эту рассказал мне Василий Дмитриевич Скузоваткин, когда я совсем ещё молодым-зелёным уехал из благополучного зарытого города с его «московским снабжением» в богом забытое село Дивеево, решив начать журналистскую карьеру в заштатной районной газетке, чтобы познавать её – журналистику – с азов и низов. Это сегодня Дивеево гремит на весь мир благодаря мощам Серафима Саровского, покоящимся в местном монастыре. А в то время это был обычный сельский райцентр, не лучше и не хуже десятков таких же других. Да и монастырь я увидел в совершенно плачевном, затрапезном состоянии – с проломленными куполами храмов без крестов. Василий Дмитриевич был тогда селькором и слыл человеком неугомонным и порой чрезмерно энергичным, хотя в ту пору уже был далеко не молодым. В редакции его избегали, поскольку писать он совершенно не умел, но приносил «простыни» на полгазеты, из которых удавалось едва наскрести на небольшую заметку либо приходилось переписывать всё самому.

Однако рассказчиком он был неплохим, и на этом мы, к удивлению старых сотрудников, сошлись. Много полезного и занимательно узнал я от него. Рассказал он мне, как до войны увлёкся физкультурой, как организовал первый в наших краях футбольный матч, который, правда, закончился грандиозной дракой, поскольку ни одна из сторон не желала проигрывать, о том, как вместо убитого политрука поднимал в атаку бойцов…

Была у него мечта отметить «клумбой», как он это называл, горку недалеко от родного села, куда приходили парни, собиравшиеся на фронт. Пекли там картошку, пели песни, обнимались с подругами, прощаясь, может быть, навсегда. Но районное начальство пугало слово «клумба», и оно, начальство, не очень понимало, чего хочет это неугомонный Скузоваткин. Позже я помог ему правильно сформулировать проект, и стелу на памятном месте всё-таки установили.

Фронтовая реликвия

И вот однажды, когда мы вдвоём сидели на той самой горушке, он достал из кармана своего потрёпанного пиджачка серебряный портсигар и дал мне его в руки. Портсигар был совсем обычным, с какими-то советскими символами на крышке – то ли звезда это была, то ли серп и молот. В верхней крышке его была круглая дырка, а в нижней как раз напротив дырки выпуклость. Василий Дмитриевич забрал портсигар, открыл его, и я увидел сплющенную тёмную винтовочную пулю. Было ясно, что эта пуля просто обязана была пробить портсигар, но отчего-то не пробила. Об этом мой селькор и рассказал мне в тот день на той горушке…

…В портсигаре рядовой Василий Скузоваткин, как и многие тогда, хранил партбилет, письма с родины да фотокарточки близких… И вот – очередная атака, нужно заставить себя вскочить на бруствер и побежать, стреляя почти вслепую туда, где маячат силуэты врага. «Я бежал и кричал, даже не помня, что, – рассказывал он, словно уйдя в себя и заново переживая случившееся, – может «За Родину, за Сталина!», может ещё что-то. Иногда бойцы просто орали бессмысленное «А-а-а-а!», чтобы не поддаться страху. Бегу, стреляю, и вдруг словно кто-то меня с размаху доской по груди ударил! Я остановился, смотрю, а в гимнастёрке на груди дырка. И тут понимаю, что не могу дышать, а сердце не бьётся. В голове звон. Я ведь атеист, ты знаешь… А тут вспомнил слова матери и мысленно повторил их: Господи, помоги! Сколько стоял не помню, но чувствую, что сердце стоит, если сейчас не вдохну, всё – упаду мёртвым… И в последний момент словно кто-то меня по затылку шлёпнул: стал я… гимнастику делать. Приседать, руками и ногами махи делать. Со стороны, наверное, казалось, что я с ума сошёл – атака, стрельба, взрывы, а я приседаю… И запустил сердце-то, вздохнул так, будто из страшной глубины вынырнул; вот тут сознание и потерял…»

 Секрет пробитого портсигара

Какое-то время Скузоваткин долго молчал, потом вроде бы нехотя сказал: «Я эту историю много раз рассказывал. На ребятишек в школе она большое впечатление производит. Но рассказываю не всё. Думаю иногда: отчего же пуля портсигар не пробила? Там, на том поле, столько народу скосило, пули навылет прошивали людей, а тут тоненький портсигар… Что меня точит… Дело в том, что когда я собирался на войну, мать мне дала образок. Не помню уже, чей образок-то, атеист же я… Я, чтоб её не расстраивать, положил образок на самое дно, да и забыл о нём.

В полевом госпитале, когда меня в чувство привели, отдали пробитый портсигар со всем содержимым. Я тогда очень гордился почему-то партбилетом, считал, что это он меня спас. А потом стал перебирать бумажки и вижу: всё – письма, партбилет, фотокарточки – пробито, а иконка бумажная цела, только в том месте, куда пуля ударила, изображение стёрлось. Ну, махнул рукой – случай! – и забыл. А чем старше становлюсь, тем чаще вспоминаю…»

Историю эту я тогда не опубликовал. Во-первых, Скузоваткин был категорически против, меня же, говорит, засмеют, из партии ещё исключат. А во-вторых, я и сам понимал, что редактор такой материал ни за что в печать не пропустит…

Андрей Странник
Продолжение в №5/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр. 48 — 49

Теги: ,