Из архива психиатра

 

Я зеркала полюбила с самых ранних лет. Я ребёнком плакала и дрожала, заглядывая в их прозрачно-правдивую глубь. Моей любимой игрой в детстве было – ходить по комнатам или по саду, неся перед собой зеркало, глядя в его пропасть, каждым шагом переступая край, задыхаясь от ужаса и головокружения.

Уже девочкой я начала всю свою комнату уставлять зеркалами, большими и маленькими, верными и чуть-чуть искажающими, отчётливыми и несколько туманными. Я привыкла целые часы, целые дни проводить среди перекрещивающихся миров, входящих один в другой, колеблющихся, исчезающих и возникающих вновь. Эта вывернутая действительность, отделённая от нас гладкой поверхностью стекла, почему-то недоступная осязанию, притягивала, как бездна, как тайна.

Меня влёк к себе и призрак, всегда возникавший предо мной, когда я подходила к зеркалу, странно удваивавший моё существо. Я старалась разгадать, чем та, другая женщина отличается от меня; как может быть, что моя правая рука у неё левая и что все пальцы этой руки перемещены, хотя именно на одном из них – моё обручальное кольцо.

Но я заметила, что у каждого зеркала есть свой отдельный мир, особенный. Поставьте на одно и то же место, одно за другим, два зеркала – и возникнут две разные вселенные. В моём маленьком ручном зеркальце жила наивная девочка с ясными глазами. В круглом будуарном таилась женщина, бесстыдная, свободная, красивая, смелая. В зеркальной дверце шкапа вырастала фигура строгая, властная, холодная, с неумолимым взором. Я знала ещё другие мои двойники – в моём трюмо, в складном золочёном триптихе, в висячем зеркале в дубовой раме, в шейном зеркальце. Всем существам, таящимся в них, я давала предлог и возможность проявиться.

Были миры зеркал, которые я любила; были – которые ненавидела. Некоторых из зеркальных женщин я жалела, относилась к ним почти дружески. Были такие, которых я презирала, дразнила своей самостоятельностью и мучила своей властью. Были, напротив, и такие, которых я боялась, – от зеркал, где жили эти женщины, я спешила освободиться, прятала их, отдавала, даже разбивала. Но после каждого разбитого зеркала я не могла не рыдать, сознавая, что разрушила отдельную вселенную. И укоряющие лики погубленного мира смотрели на меня укоризненно из осколков.

***

Зеркало, ставшее для меня роковым, я купила осенью на какой-то распродаже. То было большое, качающееся на винтах трюмо. Оно меня поразило необычайной ясностью изображений. Когда я рассматривала его на аукционе, женщина, изображавшая в нём меня, смотрела в глаза мне с каким-то надменным вызовом. Я не захотела уступить ей – купила трюмо и велела поставить его у себя в будуаре.

Оставшись в своей комнате одна, я тотчас подступила к новому зеркалу и вперила глаза в свою соперницу. Мы стали пронизывать одна другую взглядом, как змеи. В её зрачках отражалась я, в моих – она. У меня закружилась голова. Но усилием воли я наконец оторвала глаза от чужих глаз, ногой толкнула зеркало и вышла из комнаты.

С этого часа и началась наша борьба. На другой день, при ясном свете сентябрьского дня, я смело вошла в свой будуар и нарочно села прямо против зеркала. В то же мгновение та, другая, тоже вошла в дверь, идя мне навстречу, перешла комнату и тоже села против меня. Я в её глазах прочла ненависть ко мне, она в моих – к ней. Начался наш второй поединок. Каждая из нас старалась завладеть волей соперницы… Вдруг меня позвали. Обаяние исчезло. Я встала, вышла.

Поединки стали возобновляться каждый день. Я поняла, что эта авантюристка нарочно вторглась в мой дом, чтобы погубить меня и занять в нашем мире моё место.

Но отказаться от борьбы у меня недоставало сил. В самой возможности поражения таился какой-то сладкий соблазн.

Так проходили дни и недели; перевес всё определённее сказывался на стороне моей соперницы. И вдруг однажды я поняла, что она уже сильнее меня. Меня охватил ужас. Явилась мысль – разбить зеркало; но победить её грубым насилием значило признать её превосходство над собой: это было бы унизительно.

Скоро уже не было сомнений, что соперница торжествует. Она приказывала мне ежедневно проводить перед собой по нескольку часов. Я стала автоматом её молчаливых повелений. Я знала, что она обдуманно, но неизбежным путём ведёт меня к гибели, но у меня не было сил помешать ей. Мой муж, мои родные, видя, что я провожу целые дни и целые ночи перед зеркалом, считали меня помешавшейся, хотели лечить меня. А я не смела открыть им истины.

Днём гибели оказался один из декабрьских дней, перед праздниками. Помню всё ясно, всё подробно, всё отчётливо: ничего не спуталось в моих воспоминаниях.

Я, по обыкновению, ушла в свой будуар рано, в самом начале зимних сумерек. Я поставила перед зеркалом мягкое кресло без спинки, села и отдалась ей. Она без замедления явилась на зов и стала смотреть на меня. Проходили часы, налегали тени. Никто из нас двух не зажёг огня. Стекло слабо блестело в темноте, но самоуверенные глаза смотрели с прежней силой. Время плыло, и я уплывала с ним в бесконечность, в чёрный простор бессилия и безволия.

Вдруг она, та, отражённая, – встала с кресла. Что-то непобедимое заставило встать и меня. Женщина в зеркале сделала шаг вперёд. Я тоже. Женщина в зеркале простёрла руки. Я тоже. Смотря всё прямо на меня повелительными глазами, она всё подвигалась вперёд, а я шла ей навстречу. И странно: при всей моей ненависти к ней, где-то в глубине души трепетала затаённая радость – войти, наконец, в этот таинственный мир, до сих пор недоступный для меня.

Но когда, подвигаясь вперёд, мои руки коснулись у стекла её рук, я вся помертвела от омерзения. А она властно взяла меня за руки и уже силой повлекла к себе. Мои руки погрузились в зеркало, словно в огненно-студёную воду. Холод стекла проник в моё тело с ужасающей болью, словно все атомы моего существа переменяли своё взаимоотношение.

Ещё через мгновение я лицом коснулась лица моей соперницы, слилась с ней в чудовищном поцелуе. Всё исчезло в мучительном страдании – и, очнувшись из этого обморока, я уже увидела перед собой свой будуар, на который смотрела из зеркала.

Моя соперница стояла передо мной и хохотала. А я – о жестокость! – я, которая умирала от муки и унижения, я должна была смеяться тоже торжествующим и радостным смехом.

И не успела я ещё осмыслить своего состояния, как моя соперница вдруг повернулась, пошла к дверям, исчезла из моих глаз – и я вдруг впала в оцепенение, в небытие.

***

После этого началась моя жизнь как отражения. Странная, полусознательная, хотя тайносладостная жизнь.

Нас было много в этом зеркале, тёмных душ, дремлющих сознаний. Мы не могли говорить одна с другой, но чувствовали близость, любили друг друга. Мы ничего не видели, слышали смутно, и наше бытие было подобно изнеможению от невозможности дышать. Только когда существо из мира людей подходило к зеркалу, мы, внезапно восприняв его облик, могли взглянуть в мир, различить голоса, вздохнуть всей грудью. Я думаю, что такова жизнь мёртвых – неясное сознание своего «я», смутная память о прошлом и томительная жажда хотя бы на миг воплотиться вновь, увидеть, услышать, сказать...

Первые дни я чувствовала себя совершенно несчастной. Покорно и бессмысленно принимала я образ моей соперницы, когда она приближалась к зеркалу и начинала насмехаться надо мной. Ей доставляло великое наслаждение щеголять передо мной своей жизненностью, своей реальностью. Она садилась и заставляла сесть меня; вставала и ликовала, видя, что я встала, и хохотала, хохотала, чтобы хохотала и я. Она кричала мне в лицо обидные слова, а я не могла отвечать ей. Она поворачивалась ко мне спиной, и я, теряя зрение, теряя лик, сознавала всю постыдность оставленного мне половинного существования... И потом, вдруг, она одним ударом перевёртывала зеркало вокруг оси и с размаха бросала меня в полное небытие.

Однако понемногу оскорбления и унижения пробудили во мне сознание. Я поняла, что моя соперница теперь живёт моей жизнью, пользуется моими туалетами, считается женой моего мужа, занимает в свете моё место. Чувство ненависти и жажда мести выросли тогда в моей душе, как два огненных цветка. И я решилась повести с ней ту же борьбу, какую она вела со мной. Если она, тень, сумела занять место действительной женщины, неужели же я, человек, лишь временно ставший тенью, не буду сильнее призрака?

Сперва я стала притворяться, что насмешки моей соперницы мучат меня всё нестерпимей. Я дразнила в ней тайные инстинкты палача, прикидываясь изнемогающей жертвой. Она поддалась на эту приманку. Она расточала своё воображение, изобретая тысячи хитростей, чтобы ещё и ещё раз показать мне, что я – лишь отражение, что своей жизни у меня нет. То она играла передо мной на рояли, муча меня беззвучностью моего мира. То, сидя перед зеркалом, глотала маленькими глотками мои любимые ликёры, заставляя меня только делать вид, что я тоже их пью. То, наконец, приводила в мой будуар людей мне ненавистных и перед моим лицом отдавала им целовать своё тело, позволяя им думать, что они целуют меня.

Незаметно я приучала мою соперницу смотреть мне в глаза, овладевала постепенно её взором. Скоро я уже могла заставлять её подымать и опускать веки, делать то или иное движение лицом. Торжествовать уже начинала я. Сила души возрастала во мне, и я осмеливалась приказывать моему врагу: сегодня ты сделаешь то-то, поедешь туда-то, завтра придёшь ко мне тогда-то. И она исполняла! Я опутывала её душу сетями своих хотений, ликовала втайне, отмечая свои успехи. Когда она однажды, в час своего хохота, вдруг уловила на моих губах победную усмешку, было уже поздно. Она с яростью выбежала тогда из комнаты, но я, впадая в сон своего небытия, знала, что она вернётся.

Она вернулась! Она пришла ко мне в гневе и страхе, кричала на меня, грозила мне. А я ей приказывала. И она должна была повиноваться. Наконец (это странно, не правда ли?), во мне вдруг пробудилась жалость к моей сопернице. Всё же в ней было что-то моё, и мне страшно было вырвать её из яви жизни и обратить в призрак. Я давала отсрочки день за днём.

И вдруг, в ясный весенний день, в будуар вошли люди с досками и топорами. Во мне не было жизни, я лежала в сладострастном оцепенении, но, не видя, поняла, что они здесь. Люди стали хлопотать около зеркала, которое было моей вселенной. И одна за другой души, населявшие её вместе со мной, пробуждались и принимали призрачную плоть в форме отражений.

Предчувствуя непоправимую гибель, я собрала всю мощь своей воли. Каких усилий стоило мне бороться с истомой полубытия! Я сосредоточивала все силы на зове, устремлённом к моей сопернице: «Приди сюда!» Я магнетизировала её всем напряжением своей полусонной воли.

А времени было мало. Зеркало уже качали. Уже готовились забивать его в дощатый гроб, чтобы везти: куда – неизвестно.

И вдруг я почувствовала, что оживаю. Она, мой враг, отворила дверь и, бледная, полумёртвая, шла навстречу мне, на мой зов, упирающимися шагами, как идут на казнь. Я схватила в свои глаза её глаза и после этого уже знала, что победа за мной.

Я тотчас заставила её выслать людей из комнаты. Она подчинилась. Мы вновь были вдвоём. Медлить было больше нельзя. Я безжалостно приказала ей идти мне навстречу. Стон муки открывал её губы, глаза расширились, но она шла, шатаясь, падая, – шла. Я тоже шла навстречу ей, с губами, искривлёнными торжеством, с глазами, широко открытыми от радости, шатаясь от пьянящего восторга.

Снова соприкоснулись наши руки, снова сблизились наши губы, и мы упали одна в другую, сжигаемые невыразимой болью перевоплощения. Через миг я была уже перед зеркалом, грудь моя наполнилась воздухом, я вскрикнула громко и победно и упала здесь же, перед трюмо, ниц от изнеможения.

***

Ко мне вбежали мой муж, люди. Я только могла проговорить, чтобы унесли из дому прочь, совсем это зеркало. Ведь та, другая, могла воспользоваться моей слабостью в первые минуты моего возвращения к жизни и попытаться вырвать у меня из рук победу. Отсылая зеркало из дому, я обеспечивала себе спокойствие, а соперница моя заслуживала такое наказание за своё коварство.

Отдав приказание, я лишилась чувств. Позвали врача. Со мной сделалась от всего пережитого нервная горячка. Близкие уже давно считали меня больной, ненормальной. В первом порыве ликования я не остереглась и рассказала им всё, что со мной было. Мои рассказы только подтвердили их подозрения.

Меня перевезли в психиатрическую лечебницу, где я нахожусь и теперь. Но я не хочу оставаться здесь. Я жажду вернуться к радостям жизни, ко всем бесчисленным утехам, которые доступны живому человеку. Слишком долго я была лишена их.

Кроме того – сказать ли? – у меня есть одно дело, которое мне необходимо совершить как можно скорее. Я не должна сомневаться, что я – это я. Когда я начинаю думать о той, заточённой в моём зеркале, меня начинает охватывать странное колебание: а что, если подлинная я – там? Тогда я сама, я, которая пишу это, я – тень, я – призрак, я – отражение. Я брошена в глубине зеркала в небытие, томлюсь, изнемогая, умираю.

Чтобы рассеять последние облачка сомнений, я должна вновь, ещё раз, в последний раз увидеть то зеркало. Мне надо убедиться, что там – самозванка, мой враг, игравший мою роль в течение нескольких месяцев. Я увижу это, и всё смятение моей души минет, и я буду вновь беспечной, ясной, счастливой.

Где это зеркало, где я его найду? Я должна, я должна ещё раз заглянуть в его глубь!..

Валерий Брюсов

1903 г.

(Сокращения сделаны редакцией)

 

 

Теги: , ,