Фрагмент рассказа «Насмешка мертвеца»

Ревела осенняя буря; река рвалась из берегов; по широким улицам качалися фонари; от них тянулись и шевелились длинные тени; казалось, то подымались с земли, то опускались тёмные кровли, барельефы, окна.

В городе ещё всё было в движении; прохожие толпились по тротуарам; запоздавшие красавицы, как будто от бури, то закрывали, то открывали свои личики, то оборачивались, то останавливались; толпа молодёжи их преследовала и, смеясь, благодарила ветер за его невежливость; степенные люди осуждали то тех, то других и продолжали путь свой, жалея, что им самим уже поздно за то же приняться.
Вот с моста, вздутого прибывшей волною, вихрем скатилась пышная, щёгольская карета. В ней сидела молодая женщина; блестящая перевязка струилась между её чёрными локонами и перевивалась с нераспустившимися розами; голубой бархатный плащ сжимал широкую блонду (кружева. – Ред.), которая, вырываясь из своей темницы, волновалась над лицом красавицы, как те воздушные занавески, которыми живописцы оттеняют портреты своих прелестниц.

Подле неё сидел человек средних лет, с одним из тех лиц, которые не поражают вас ни телесным безобразием, ни душевной красотою; которые не привлекают вас и не отталкивают.

В минуту сильной умственной деятельности вам с этим человеком было бы неловко, беспокойно; в минуту вдохновения – вы бы выкинули его за окошко.

Испуганная валами разъярённой реки, грозным завыванием ветра, красавица невольно то выглядывала в окошко, то робко прижималась к своему товарищу; товарищ же утешал её теми пошлыми словами, которые издавна изобрело холодное малодушие: они произносятся без уверенности и принимаются без убеждения.

Между тем карета быстро приближалась к ярко освещённому дому, где в окнах мелькали тени под весёлый ритм бальной музыки.
Вдруг карета остановилась: раздалось протяжное пение; улица осветилась багровым пламенем; несколько человек с факелами; за ними гроб медленно двигался через улицу.

Красавица выглянула; сильный порыв ветра отогнул оледенелый покров с мертвеца, и ей показалось, что мертвец приподнял посинелое лицо и посмотрел на неё с той неподвижной улыбкой, которою мёртвые насмехаются над живыми. Красавица ахнула и в беспамятстве прижалась ко внутренней стенке кареты.

Она некогда видала этого молодого человека. Видала! она знала его, знала все изгибы души его, понимала каждое трепетание его сердца, каждое недоговорённое слово, каждую незаметную черту на лице его; но на ту пору одно из людских мнений поставляло непреоборимую преграду между красавицею и молодым человеком. И красавица покорилась. Покорилась не чувству – нет, она затоптала святую искру, поклонилась тому демону, который раздаёт счастье и славу мира; и демон похвалил её повиновение, дал ей «хорошую партию» и назвал её расчётливость – добродетелью, её подобострастие – благоразумием, её оптический обман – влечением сердца; и красавица едва не гордилась его похвалою.

Но в любви юноши соединялось всё святое и прекрасное человека; её роскошным огнем жила жизнь его... Да! много будущего было в этой мысли, в этом чувстве. Но им ли оковать ленивое сердце светской красавицы, беспрерывно охлаждаемое расчётами приличий?
И всё было презрено; всё было забыто. Красавица провела юношу через все мытарства оскорб­лённой любви, оскорблённой надежды, оскорблённого самолюбия…

Что я рассказал долгими речами, то в одно мгновение пролетело через сердце её при виде мёртвого… Кто знает, что сталось с юношей, когда, сжатые холодом страдания, порвались струны на гармоническом орудии души его. Может быть, он проклял всё доброе в жизни!
Карета остановилась. Бледная, трепещущая красавица едва могла идти по мраморным ступеням, хотя насмешки мужа и возбуждали её ослабевшие силы.

Вот она вошла; она танцует; но кровь поднимается в её голову; бессмысленный грохот бальной музыки отзывается ей той мольбою, которая вырывалась из души страстного юноши.

Между толпами бродят разные лица; под весёлый напев контрданса свиваются и развиваются тысячи интриг и сетей; толпы подобострастных аэролитов (метеоритов; здесь: нежданно явившихся людей. – Ред.) вертятся вокруг однодневной кометы; предатель униженно кланяется своей жертве; здесь послышалось незначащее слово; там улыбка презрения оледенила какой-то умоляющий взор; здесь тихо ползут тёмные грехи и торжественная подлость гордо носит на себе печать отвержения…

Но со всех сторон раздаётся крик: «Вода! вода!»; все бросились к дверям: но уже поздно! Вода захлестнула весь нижний этаж.

Отчего ж побледнели все эти лица? Отчего стиснулись зубы у этого ловкого, красноречивого ритора? Отчего так залепетал язык у этого угрюмого героя? Отчего так забегала эта важная дама, эта блонда пополам с грязью? Как, милостивые государи, так есть на свете нечто, кроме ваших ежедневных интриг, происков, расчётов? Неправда! пустое! всё пройдёт! опять наступит завтрашний день! опять можно будет продолжать начатое! свергнуть своего противника, обмануть друга, доползти до нового места!

Некоторые смельчаки смеются, шутят; им нет дела, что вокруг раздаются стоны погибающих.

И подлинно: вода всё растёт и растёт; вы отворяете окошко: вам отвечает свист бури, и белесоватые волны, как разъярённые тигры, кидаются в светлые окна. Ещё минута – и взмокнут эти роскошные, дымчатые одежды ваших женщин! Ещё минута – и то, что так отрадно отличало вас от толпы, только прибавит к вашей тяжести и повлечёт вас на холодное дно.

Страшно! страшно! Где же всемощные средства науки? Милостивые государи, наука замерла под вашим дыханием. Где же великодушные люди, готовые на жертву для спасения ближнего? Милостивые государи, вы втоптали их в землю, им уже не приподняться. Милостивые государи, вы люди дельные, благоразумные; испытайте над смертию ваши обыкновенные средства: испытайте, нельзя ли обмануть её льстивою речью? нельзя ли подкупить её? наконец, нельзя ли оклеветать?

Но всё тщетно! Вот уже колеблются стены, рухнуло окошко, рухнуло другое, вода хлынула в них, наполнила зал; вот в проломе явилось что-то огромное, чёрное… Не средство ли к спасению?

Нет, чёрный гроб внесло в зал – мёртвый пришёл посетить живых и пригласить их на своё пиршество!

Свечи затрещали и погасли, волны хлещут по паркету, всё поднимают и опрокидывают, что ни встретится: картины, зеркала, вазы с цветами – всё смешалось, всё трещит, всё валится; иногда из-под хлёста волн вынырнет испуганное лицо, раздастся пронзительный крик – и оба исчезнут в пучине; лишь поверху носится открытый гроб, то бьётся о драгоценные остатки уцелевшей статуи, то снова отпрянет на средину зала…

Тщетно красавица просит о помощи, зовёт мужа – она чувствует, как облипло на ней платье, как отяжелело, как тянет её в глубину.
Вдруг с треском рухнули стены, раздался потолок – и гроб, и всё бывшее в зале волны вынесли в необозримое море… Всё замолкло; лишь открытый гроб мчится по нему; волны влекут красавицу.

Они одни посредине бунтующей стихии: она и мертвец, мертвец и она; нет помощи, нет спасения! Её члены закостенели, зубы стиснулись, истощились силы; в беспамятстве она ухватилась за окраину гроба – гроб нагибается, голова мертвеца прикасается до головы красавицы, холодные капли с лица его падают на её лицо, в остолбенелых глазах его упрёк и насмешка.

Поражённая его взором, она то оставляет гроб, то снова, мучась невольною любовью к жизни, хватается за него – и снова гроб нагибается и лицо мертвеца висит над её лицом, и снова дождит на него холодными каплями, и, не отворяя уст, мертвец хохочет: «Здравствуй, Лиза! благоразумная Лиза!..» – и непреоборимая сила влечёт на дно красавицу. Она чувствует: солёная вода омывает язык её, с свистом наливается в уши, бухнет мозг в её голове, слепнут глаза; а мертвец всё тянется над нею, и слышится хохот: «Здравствуй, Лиза! благора­зумная Лиза!..»

Когда Лиза очнулась, она лежала на своей постели; солнечные лучи золотили зелёную занавеску; в длинных креслах муж, сердито зевая, разговаривал с доктором.

– Изволите видеть, – говорил доктор, – это очень ясно: всякое сильное движение души, происходящее от гнева, от болезни, от испуга, от горестного воспоминания, всякое такое движение действует непосредственно на сердце; сердце в свою очередь действует на мозговые нервы, которые, соединясь с наружными чувствами, нарушают их гармонию; тогда человек приходит в какое-то полусонное состояние и видит особенный мир, в котором одна половина предметов принадлежит к действительному миру, а другая – к миру, находящемуся внутри человека…

Муж давно уже его не слушал.

…В то время на подъезде встретились два человека.

– Ну, что княгиня? – спросил один другого.

– Да ничего! дамские причуды! Только что испортила наш бал своим обмороком. Я уверен, что это было не что иное, как притворство… хотелось обратить внимание.

– Ах, не брани её! – возразил первый. – Бедненькая! Чай, и без того ей досталось от мужа. Впрочем, и всякому будет досадно: он отроду не бывал ещё в таком ударе; представь себе, он десять раз сряду замаскировал короля, в четверть часа выиграл пять тысяч, и если бы не…

Разговаривающие удалились.

Автор: Владимир Одоевский

1843 г.

Сокращения сделаны редакцией

Фото Shutterstock.com