Ж. -К. Гюисманс (1848–1907), известный французский писатель, всю жизнь прослуживший в министерстве внутренних дел, первый президент Гонкуровской академии, по праву считался… главным авторитетом в области сатанистских ритуалов. В романе «Там, внизу» (1891) он описал современную ему чёрную мессу.

Главного героя романа Дюрталя на неё привозит любовница.

В экипаже тряслись они вверх по улице Вожирар. Гиацинта забилась в угол. Безмолвная, она показалась ему взволнованной, нервной, не отдёрнула руки, которую он взял, ощущая лёд прикосновения даже под перчаткой.

Ему наскучило её молчание, и он в окно экипажа начал разглядывать дорогу, по которой они проезжали.

Улица развернулась бесконечная, пустынная. Скудно освещали её газовые рожки, становившиеся всё реже по мере приближения к окраинам.

Наконец, экипаж свернул вдруг в тёмную улицу и остановился.

Гиацинта сошла. Дожидаясь от кучера сдачу, Дюрталь мельком осмотрелся кругом. Низкие, мёртвые дома в глухом переулке тянулись по сторонам грубой мостовой без тротуаров. Уехал кучер; и Дюрталь, повернувшись, увидел перед собой длинную высокую стену, поверх которой шелестели в тени листья деревьев. Калитка с отверстием оконца врезалась в её мрачную толщу – на ней словно стрельчатые нити белели полоски гипса, которым замазаны были трещины и заткнуты дыры.

– Здесь, – объявила Гиацинта.

Она позвонила, и открылось оконце. В лицо ей упал тревожный свет фонаря. Бесшумно распахнулась калитка, они вошли в сад.

– Здравствуйте, сударыня!

– Здравствуйте, Мари. В капелле?

– Да. Проводить вас?

– Нет, благодарю.

Женщина с фонарём пристально взглянула на Дюрталя. Он заметил седые пряди волос под чепцом, помятый облик. Но она сейчас же скрылась в павильоне, служившем ей привратной.

Дюрталь следовал за госпожой Шантелув по тёмным аллеям, вдыхая запах самшита; пройдя через двор, они остановились у старого здания, и она позвонила.

Показался тщедушный человечек, изогнулся, певучим жеманным голосом спросил, как она поживает. Поздоровавшись, госпожа Шантелув направилась дальше. Перед Дюрталем мелькнуло развратное лицо, влажные вкрадчивые глаза, нарумяненные щёки, накрашенные губы, и он подумал, что попал в вертеп содомитов.

– Вы не предупреждали меня, что я столкнусь здесь с такими господами, – сказал он спутнице.

– Неужели вы рассчитывали встретить здесь святых? – и, пожав плечами, она открыла дверь.

Они очутились в капелле с низким потолком на поперечных балках, испачканных смолой, с выцветшими, потрескавшимися стенами.

Дюрталь отшатнулся после первых же шагов. Мощные струи тепла лились из отдушин печки. Противный запах сырости, плесени, свежего кокса, усиленный жгучими испарениями алкалина, смолы и горевших трав, сдавил ему горло, сжал виски.

Скользя на цыпочках, внимательно всматривался Дюрталь в капеллу, тускло освещённую лампадами из золочёной бронзы, украшенной розовым стеклом.

Гиацинта знаком указала ему сесть и направилась к кучке людей, расположившихся на диванах во мраке одного из сводов. Несколько смущённый своим вынужденным одиночеством, Дюрталь заметил, что среди присутствующих много женщин и мало мужчин.

Вспыхивавшая по временам лампада озарила перед ним пышную женщину, темноволосую, высокую, затем мужское лицо, бритое, печальное. Наблюдая, он убедился, что женщины не вели между собой бойкой болтовни. Беседа их была робкой и степенной. Не раздавалось смеха, не повышались голоса, и ни единым жестом не оживлялся быстрый, стеснённый шёпот.

Чёрт возьми, подумал он, не похоже, однако, чтобы сатана делал поклонников своих счастливыми!

Служка в красной одежде прошёл в глубину капеллы и зажёг ряд свечей. Тогда показался обыкновенный церковный алтарь с жертвенником, над которым возвышалось издевательское, гнусное распятие. Христу задрали голову, вытянули шею и, нарисовав на щеках складки, превратили его страдальческий лик в гримасу. Перед жертвенником поставлена была чаша с белой полотняной покрышкой. Дюрталь узнал под красной одеждой жеманного человечка. Ему стала понятна роль этой фигуры, кощунственная грязь которой заменяла собой детскую чистоту, требуемую церковью.

Потом появился ещё более отвратительный служка. Изнурённый, измученный кашлем, подкрашенный кармином и жирными белилами, он прихрамывал, напевая. Подойдя к треножникам, он пошевелил угли и бросил на них куски резины и листья.

Дюрталь начал уже скучать, когда вернулась Гиацинта. Она проводила его на совершенно обособленное место позади стоявших рядами стульев.

– Это настоящая капелла?

– Да. Весь дом этот, церковь, сад, которым мы проходили, – остатки древнего монастыря урсулинок, ныне уничтоженного. Капелла затем служила долгое время складом сена, когда дом принадлежал владельцу наёмных экипажей. Он продал его той даме, видите?.. – Она указала на высокую черноволосую женщину.

– Дама замужем?

– Она бывшая монахиня, которую растлил когда-то каноник Докр.

– А!.. А эти господа, избегающие, по-видимому, света?

– Они слуги сатаны... Один из них – бывший профессор медицинской школы. Дома у него алтарь, перед которым он поклоняется статуе

Венеры Астарты, стоящей на жертвеннике… Что с вами? – оборвала она, изумлённая видом Дюрталя.

– Я задыхаюсь. Запах курений нестерпим!.. Скажите, почему так смердит, что они жгут?

– Руту, листья белены и дурмана, мирру и сухой паслён – ароматы, угодные сатане, нашему властителю! – сказала она горловым, изменившимся голосом.

Гиацинта побледнела, губы её плотно сжались, и трепетали туманные глаза.

– Он! – вдруг пробормотала она, и женщины устремились мимо них, спеша преклонить колени на скамейках.

Показался каноник Докр в алой скуфье, увенчанной двумя красными рогами бизона.

Он был высокого роста, но плохо сложён, с несоразмерно длинным туловищем. Открытый лоб переходил без изгиба в прямой нос. Губы и щёки усеяны были густой жёсткой щетиной. Очертания лица казались угловатыми, грубыми; маленькие, чёрные, близко посаженные глаза сверкали, как два яблочных семечка. Создавалось общее впечатление облика порочного, но вместе с тем энергичного и твёрдого.
Докр торжественно склонился перед алтарём, потом поднялся по уступам и начал мессу.

Дюрталь увидел тогда, что священнические одежды были надеты на голое тело. Над чёрными чулками, высоко подхваченными подвязками, нависали мясистые бёдра. Нарамник был обычной формы, но тёмно-красный, цвета запёк­шейся крови.

Докр совершал коленопреклонения и поклоны, предписанные ритуалом; служки отвечали по-латыни хрустальными голосами, переходящими в пение на конце слов.

– А, да ведь это же обычная малая обедня, – сказал Дюрталь госпоже Шантелув.

Но в этот момент служки, пройдя позади алтаря, принесли: один – медные жаровни, другой – кадильницы, и раздали их присутствующим. Все женщины утонули в дыму. Некоторые, опустив голову к жаровне, вдыхали аромат полной грудью, а потом, лишаясь чувств, расстёгивались и хрипло стонали.

Тогда служение прервалось. Священник спустился спиной вперёд по ступеням, встал на последней на колени и резким, дрожащим голосом воскликнул:

«Учитель безобразных дел, раздаватель преступных благ, заведующий великими грехами и пышными пороками, мы поклоняемся тебе, Сатана, Бог последовательный, Бог справедливый! Ты посылаешь ложный страх; ты принимаешь убожество наших слёз; ты спасаешь честь семейств, вызывая выкидыш плода, и избавляешь умерших до рождения детей от тоски зрелого возраста, от горечи падений!

Поддержка бедняка, подкрепление побеждённых, ты наделяешь их лицемерием, неблагодарностью, гордостью, чтобы они могли защищаться от нападения детей Бога – богатых!

Владетельный князь презрения, арендатор старинной ненависти, только ты оплодотворяешь мозг человека, раздавленного несправедливостью; ты подсказываешь ему мысль о подготовке мщения, ты внушаешь ему убийства, ты даёшь ему изысканную радость от выполненной казни!

Надежда возмужалости, скорбь бесплодных, ты не требуешь бесполезных пыток целомудрия, ты не восхваляешь бессмыслие постов и неделания; ты один принимаешь прошения плоти и направляешь их в бедные семьи. Под твоим влиянием решается мать продать дочь, уступить сына, ты помогаешь бесплодной и отвергнутой любви, покровитель острых неврозов, свинцового шара истерии, окровавленных насилием тел!

Господин, твои верные слуги на коленях молятся тебе. Они молят обеспечить им лёгкость восхитительных преступлений, неведомых правосудию; они молят помочь колдовству, непонятные следы которого сбивают с пути человеческий разум; они просят у тебя славы, богатства, могущества, у тебя, царь обездоленных, сын, изгнанный неумолимым Отцом!»

Потом Докр поднялся и, стоя с протянутыми руками, завопил звучным, полным ненависти голосом:

«А ты, кого я, в моём сане священника, заставлю воплотиться в этом хлебе, ты, Иисус, защитник обманов, мошенничеством получающий почести, крадущий привязанности, слушай! С того дня, как ты явился через посредничество девы, ты не выполнял обязательств, ты лгал обещаниями; века, рыдая, ожидали тебя, Бог-бег­лец, немой Бог! Ты должен был искупить людей и ничего не выкупил. Ты должен был явиться во славе – а ты спишь! Лжец! Ты должен был стать переводчиком наших жалоб, носителем наших слёз, ты должен был передать их Отцу, но ты не сделал этого, потому что это мешало твоему вечному сну сытого ханжества!

Ты забыл нищету! Ты слышал хрипение робких, обессиленных голодом женщин, продающих себя за кусок хлеба, и ты отвечал через своих торговых представителей, через наместников-пап неопределёнными извинениями, уклончивыми обещаниями, ты, писарь из ризницы, Бог аферистов!

Чудовище, с непостижимой жестокостью создавшее жизнь и навязавшее её невинным, которых ты же смеешь осуждать во имя неизвестно какого первородного греха, которых ты смеешь карать. В силу неизвестно каких условий мы хотели бы заставить тебя признаться в твоей лжи, в твоих неискупимых преступлениях! Мы хотели бы забить твои гвозди, прижать тернии, вызвать жгучую кровь из твоих запёкшихся ран!

И мы сделаем это, нарушив покой твоего тела, теоретик бессмысленной чистоты, проклятый назаретянин, призрачный царь, подлый Бог!»

– Аминь, – прозвучали хрустальные голоса служек.

Дюрталь слушал этот поток богохульств и оскорблений. Гнусность священника его ошеломляла. За криком последовала тишина. Капелла тонула в дыму кадильниц.

Служки вдруг зазвенели колокольчиками.

Женщины забились, упав на ковёр. Одна бросилась плашмя на землю и загребала ногами, словно её приводила в движение пружина.

Другая, страшно скосив глаза, вдруг закудахтала, потом, потеряв голос, оцепенела с открытым ртом, со втянутым языком, кончик которого упёрся в нёбо. Ещё одна, распухшая, свинцово-бледная, с расширенными зрачками, начала, хрипя, рвать ногтями грудь. Ещё одна, лёжа навзничь, выставила голое брюхо, раздутое, огромное. Потом с ужасными гримасами изогнулась и высунула из окровавленных уст белый, надорванный по краям язык, искусанный покрасневшими зубами.

Дюрталь поднялся, чтобы лучше рассмотреть Докра.

Тот с распростёртыми руками изрыгал оскорб­ления. Так мерзко и громко не ругались даже пьяные извозчики. Вместо того чтобы преклонить колена перед драгоценным телом Христовым после освящения, повернулся к присутствующим и показал им вспухшее, дикое, залитое потом лицо.

Вихрь безумия прокатился по залу. Аура большого истерического припадка последовала за кощунством. Женщины набросились на хлеб евхаристии и, кинувшись на землю у подножия алтаря, царапали его, отрывали влажные частицы, пили и ели божественную грязь.

Испуганный Дюрталь видел в дыму, как в тумане, красные рога Докра. Это была какая-то безнадёжная больничная палата, отвратительное скопище проституток и безумных. Служки отдавались мужчинам; хозяйка дома, взойдя на алтарь, засунула под юбку святую чашу. В глубине церкви, в тени, девочка, неподвижная до сих пор, вдруг нагнулась вперёд и завыла, как смертельно раненная собака.

Обуреваемый отвращением, чуть не задыхаясь, хотел Дюрталь бежать. Оглянувшись, он не нашёл на прежнем месте Гиацинты. Наконец, заметил её возле каноника. Перешагнул через сплетённые тела, распростёртые на ковре, и подошёл к ней. Трепещущими ноздрями впивала она испарения благовоний.

– Аромат шабаша! – вполголоса бросила она ему сквозь стиснутые зубы.

– Пойдёмте!

Казалось, она пробудилась и после мгновенного колебания последовала за ним, ничего не отвечая.

Работая локтями, освободился он от женщин, скаливших зубы, чуть не кусавшихся. Рванув за собой госпожу Шантелув к двери, он прошёл двор, миновал павильон привратницы, оказавшийся пустым, и, потянув шнурок, вышел на улицу.

Здесь остановился, полной грудью вбирая в себя воздух.

Жорис-Карл Гюисманс

1891 г.

Сокращения сделаны редакцией