Валериан Николаевич Олин (1790–1841) – русский поэт, драматург, прозаик, журналист, литературный критик. Один из тех редких писателей пушкинской эпохи, кто пытался зарабатывать писательским трудом. Умер в крайней нищете. Новелла «Странный бал» – его последнее произведение. Её действие происходит в XIX веке. Глубокой осенью отставной генерал мается от скуки в покоях и, наконец, решает прогуляться. Встреченный им молодой человек Вольский увлекает его на бал в одном из петербургских особняков.

–Вот прекрасный случай рассеяться; пойдёмте вместе на вечеринку: хозяин и хозяйка вам будут от души рады. Вы найдёте там лучшее общество… Музыка, танцы…

– Но я не танцую, любезнейший! – сказал генерал.

– Бостон, вист…

– Я не играю в карты.

– Молодые девицы с их полувоздушными талиями, которые легко бы могли поколебать добродетель и самого старого анахорета… Одним словом, есть тысяча средств приятно рассеяться на вечеринке, и особливо на такой, какова эта.

– Но я не знаком с хозяином, любезнейший!

– Зато я короткий приятель в доме, – отвечал Вольский, – хозяин и хозяйка, люди прекраснейшие, будут более чем рады, генерал, если вы их обяжете вашим посещением.

…Какая блистательная смесь кадрилей и одеяний! Как мила эта пышная роза на груди этой молодой италианской садовницы; и как печален этот прелестный букет в руках этой старой ведьмы!..

А этот господин в красном французском кафтане с стразовыми пуговицами, из-под фалд которого, сзади, виден закорюченный хвостик; в напудренном парике с пуклями, который прорезывают два небольших и блестящих, как отполированный агат, загнутых рога; с дворянскою шпагою восемнадцатого столетия и с собачьей мордою? Клянусь вам, если бы это не была только маскерадная вечеринка, его бы можно было назвать самим Сатаною!..

И генерал не знал, на которой из очаровательниц остановить ему глаза свои. Он чувствовал, что ему легче, веселее, игривее; что он смотрит на предметы, как они представлялись ему лет за пятнадцать, то есть ярчее, живее, цветистее; что кровь течёт резвее по жилам его: что есть звуки, формы и фантазматы, которые имеют силу магическую, и что сердце никогда совершенно не стареет!

Все маски более или менее отличались вкусом и выбором; но были, однако ж, и маски странные, фантастические: например, тут ходила лошадиная нога, там ветряная мельница, размахивая своими крыльями; здесь летал безобразный нетопырь, там выступал скелет отвратительный: от всепожирающего разрушения уцелели одни только глаза, страшно вращавшиеся в их костяных орбитах; тут поражал зрение могильный вампир с окровавленною пастью, в истлевшем саване и с такими же волосами, готовыми разлететься пеплом при первом на них дуновении; там, вроде гнома, катилось что-то похожее на колесо без обода, и в ступицах коего, по обеим сторонам, пылали два страшные глаза, а вместо спиц торчали уродливые и тинистые руки. Одним словом, противуположность была блистательная: жизнь, цветы и прелесть сливались с безобразием и гнусностию, и, обратно, безобразие и гнусность были смешаны с жизнию, цветами и очарованием. И в самом деле, то была прелестная маскерадная вечеринка!

– А! – сказал Вольский, – вот к нам подходит та красивая головка с светленькими и чёрными глазками, о которой я говорил вам. Не правда ли, генерал, что она мила, очаровательна? Нет, кажется, ничего необыкновенного, – а вся прелесть! Глаза как брильанты!

Музыка заиграла Польской. Она с любезностию пригласила генерала на танец; и мог ли он отказать ей? Генерал вспомнил свои юные годы, шаркал, подавал руки с грациозностию и не забыл даже ни одной фигуры в своём полонезе. О! как оживляют сердце красота и молодость!
Наконец, все хлопнули в ладоши, и из степенных, медленных тонов оркестр слился в живые и быстрые звуки вальса; и все закружились – и всё кружились, кружились, кружились.

Генералу казалось, что вихорь уносит его, что под ногами его исчез пол – он смотрит на свою даму… Творец небесный! У неё, как флюгер, вертится головка на плечах – и какая головка! Она хохочет, мчит, увлекает его, не выпускает из своих объятий, кружит как водоворот; он едва дышит, он готов уже упасть… Но и музыка стихла, и генерал, в ту же минуту, как будто бы не вальсировал, как будто бы вовсе не чувствовал усталости. Однако ж он отёр пот, катившийся с него градом.

Подали чай, прохладительный; Вольский не оставлял почти ни на минуту генерала, который, несмотря на то, что никогда не был охотником до наблюдений, не мог, однако ж, не сделать ему одного замечания:

– Я согласен, – сказал он, – что все эти девицы и дамы очень милы; но отчего, любезнейший, у некоторых из них козлиные ножки, у других копытцы, у третьих гусиные лапы?

– Это шалость молодости, игра воображения, одним словом, маскерадная утончённость, – отвечал Вельский.

– Проказницы! – сказал генерал, – ведь умели же ухитриться!

– Да и как! – прервал Вольский, указывая на некоторых из костюмированных мужчин, – вздумали, как вы видите, приставить рожки мужьям своим.

– Ну, это ещё куда бы ни шло, – отвечал генерал, – копытцы-то, любезнейший, копытцы – даже и у этой красивой головки с брильантовыми глазками, – хоть правду сказать, уж чересчур вертлявой.

Вольский, при всём желании своём, не мог удержаться от смеха.

Звук оркестра снова прервал разговор их. Французская кадриль развилась во всей своей прелести; когда же она обратилась, наконец, в вакхический тампет (от фр. la tempête – «буря» – старинный французский групповой бальный танец. – Ред.), то всё зашумело, захлопало, запрыгало: оркестр гремит, шпоры бренчат, стук, хлопотня, топот – настоящая буря!

Генерал прыгает, хлопает в ладоши, скачет как сумасшедший; из окон, с улицы, кивают ему какие-то безобразные рожи; в глазах у него всё летит, всё мчится… Глядь на стены: рамы пусты; смотрит: на пьедесталах нет статуй. Иаков II прыгает с Анною Бретанскою, Генрих IV скачет с прабабушкою хозяйки, Людовик XIV поймал Семирамиду, Аполлон Бельведерский пляшет вприсядку с Царицею Савскою; стены трясутся, стёклы звенят, свечи чуть-чуть не гаснут, пол ходит ходнем… кутерьма да только – точь-в-точь дьявольский шабаш!
Но оркестр снова замолк – и всё пришло опять в прежний порядок.

Надобно было всего влияния Вольского на ум генерала, чтобы успокоить его мысли. В молодости своей он бывал на балах и в маскерадах; но никогда ещё не видал, чтобы оживали мёртвые, чтобы плясали картины и статуи. Но красноречие Вольского изгладило из мыслей генерала всякое сомнение.

Французская кадриль и вальс были заменены игрой в фанты. О! как прелестна эта игра в фанты! Молодая девушка, которая с открытыми глазами никогда бы не осмелилась прикоснуться к вам пальчиком, с повязкою на глазах, напротив, садится беспечно к вам на колени; поцелуи позволены; одним словом, это поэзия романтическая.

Не отказавшись уже от танцев, от тампета вакхического, этого дифирамба Терпсихоры, мог ли генерал не принять участия и в самой игре в фанты? Труден обыкновенно только первый шаг.

Наконец, когда в свою очередь вынулся фант генерала, хозяйка, королева игры, предложила ему спрыгнуть с комода. Дело, кажется, было не трудное: стоило только стать на стул, потом на комод – и сделать прыжок; но у генерала, как говорится, замирало сердце от страха. Три раза он уже готов был спрыгнуть, стоя на комоде, как бы какой-нибудь народный оратор на пивной бочке, – и снова три раза не мог он решиться. Все шутили, смеялись, никто не хотел верить, что он бывал в сражениях, что на приступах ему случалось обрываться с парапетов.

– Ну! благослови Господи! – сказал, наконец, генерал – и перекрестился…

Автор: Валериан Олин

Фотография ©Shutterstock.com