Этот дерзкий авантюрист был дважды судим за кражи, бежал из лагеря и находился в розыске. Но он украл чужие ордена и придумал себе героическую биографию. По подложным документам самозванец чуть было не стал Героем Советского Союза.

В нём было что-то загадочное

…Герой Советского Союза, кавалер двух орденов Ленина и ордена Красного Знамени, заместитель заведующего военным отделом газеты «Комсомольская правда» Валентин Пургин был арестован в бюро пропусков московского Кремля 23 мая 1940 года. Это произошло на следующий день после того, как в «Комсомолке» появился очерк о его подвигах – большой подвал с фотографией. Через пять месяцев Валентина Пургина расстреляли. О нём не говорили и старались даже не вспоминать. О том, что это рекомендовано, если и намекалось, то только вполголоса. Его не стало. Он бесследно исчез…

…Этот человек появился в редакции в конце марта тридцать девятого года, как говорили – по звонку какого-то очень влиятельного лица, а на самом деле по рекомендации из Военно-транспортной академии, где он учился и где как будто бы проявил способности журналиста. Скромный парень с хорошим, добрым лицом, пухлыми губами, складывающимися в смущённую улыбку, с пышными тёмно-русыми волосами, вьющимися крутой волной, он старался держаться так, чтобы на него не обращали внимания. Но это отчего-то не получалось. Если даже он тихо входил в отдел и оставался возле двери, на него непременно устремлялись все взоры.

Парень неразговорчивый, он выбрал в редакции двух-трёх человек и отношения в основном поддерживал с ними. Впрочем, и им он очень немного рассказал о себе.

Отец в Гражданскую зарублен белогвардейцами, мать работала учителем. Когда её не стало, начал бродяжничать – начитался Майн Рида, на романтику потянуло, хотелось побывать в дальних краях, увидеть других людей.

Потом отслужил в Красной армии, работал в городе Каменске-Уральском и в Свердловске в местных газетах, чуть позже – в столичном «Гудке», каким-то образом занесло его в Военно-транспортную академию и вот наконец оказался в «Комсомолке», о которой давно и безнадёжно мечтал.

И было в нём ещё нечто загадочное. Иногда он внезапно и ненадолго исчезал. В приказе по редакции лаконичные строки: «Командировать Пургина В.П. по спецзаданию», и лишь руководители газеты знали, что приказу предшествовало секретное предписание, где сообщалось, что на основании приказа за номером таким-то от такого-то числа тов. Пургин В.П. командируется для выполнения спецзадания. Руководству газеты надлежит предоставить ему возможность уехать немедленно, а настоящее предписание сразу после получения уничтожить. И подпись начальника Второго особого отдела РККА, то есть Рабоче-крестьянской Красной армии.

Командировка в тыл противника

После первой командировки он появился бледный и исхудавший, ходил хромая, опираясь на палку. На вопросы отвечал односложно: «Извини, рассказывать не могу». И говорил всегда очень твёрдо. После другой командировки вернулся с перебинтованной головой. Рану потом видели: небольшая, но глубокая. Из следующей командировки Валентин возвратился со следами недавних обморожений на лице и руках, с губами, осыпанными лихорадкой, и всякому становилось ясно, что ему много пришлось пережить…

А самому близкому из товарищей признался, взяв слово с того, что выполняет задания Второго особого отдела Красной армии, который направляет своих сотрудников в тылы противника для сбора сведений военного характера. Орден Красного Знамени, появившийся у него на груди в скором времени после того возвращения, помимо восхищения – ведь ни у кого в редакции не было таких орденов – вызвал уважительную убеждённость в том, что молодой журналист выполнял задание государственной важности. Самому близкому товарищу Валентин сдержанно рассказал, что орденом он награждён за боевые действия против диверсионной банды на станции Отпор и просил не распространяться об этом. Причины для такой просьбы у него были, конечно.

Его и раньше в редакции уважали, а теперь он стал героем. Многие – и молодые журналисты, и девушки – все старались хоть как-то привлечь его внимание и завоевать хотя бы частичное расположение. Как будто ему это нравилось… Но ему-то, как и случается чаще всего, нравилась только одна. Они стали встречаться, и теперь я уже знаю, многие подруги ей безумно завидовали.

Награды для героя

Однажды вечером несколько молодых журналистов уходили из редакции вместе, и их, по обыкновению, остановил вахтёр у лифта внизу. Сороковой год, время напряжённое, с плакатов советского человека призывали к бдительности – враги вокруг и на каждом шагу, так что вполне объяснимо. Проверив всех, вахтёр обратил внимание на небольшой свёрток в руках Пургина и попросил его развернуть. Валентин с готовностью сделал это, и в его руках оказались две небольшие коробочки. Вахтёр предложил их открыть, и все замерли, когда на бархате тускло блеснули два ордена Ленина. Так открылось то, о чём Валентин не хотел говорить.

Первый орден – за бой на Халхин-Голе. Пургин получил приказ пробраться с диверсионной группой в тыл противника и взорвать мост. Мост взорвали, но во время операции Валентин был ранен. О том, что он представлен к награде, узнал только в госпитале. Второй орден Ленина – за выполнение спецзадания в Испании. Тогда и получил ранение в голову. Подробнее говорить об этом ему запрещено.

Как же радовались в редакции, когда таким случайным образом выяснилось, что на этаже работает герой, замечательный человек! Парню двадцать один год, а у него такие награды! Некоторым хотелось взглянуть на орденские книжки, и Валентин, смущаясь, с явной неохотой показывал их. Но что книжки… В них же не прочтёшь о том, что пережил человек…

И дома своего у Валентина не было. Жил то в общежитии, то в Ильинском – на даче у родителей одного из товарищей по работе. Случалось, ночевал и в редакции, на очень неудобном кожаном диване в отделе.

И вдруг – вот уж действительно, гром средь ясного неба – в центральных газетах указ о награждении небольшой группы особо отличившихся в финской кампании и присвоении им звания Героя Советского Союза, и среди них он, Валентин Петрович Пургин, журналист «Комсомолки»!

Ну Валентин… И ведь молчал по-прежнему, ни словом ни с кем не обмолвился. Как разведчик в тылу у врага. Вспомнили, конечно, сразу же его последнее возвращение, когда явился он весь обмороженный…

Шёл бой. Их было трое. Двое моряков – Шкундин и Платов, и он, Пургин – против девятерых белофиннов, оборонявших ДОТ, укрытый в скалах. В рукопашной погиб сначала Платов, потом Шкундин, но и врагов осталось лишь трое. Пургин захватил ДОТ и трое суток прожил там, ожидая подмоги. Он перевязал раны оставшимся в живых финским солдатам, разделил с ними свой скудный запас галет и полупустую флягу со спиртом, найденную на верхней площадке этого горного поста. Никакого подвига, собственно, не было – пытался Валентин уверить товарищей…

Смущённый, счастливый, принимал он поздравления. Телеграммы шли десятками. В санатории, где он отдыхал, выпустили стенгазету с его фотографией, несмотря на то, что Валентин настойчиво просил этого не делать. Потом – по случаю присвоения высокого звания поставили бочку вина. И всюду, где герой появлялся, – цветы, цветы, охапки цветов…

Ничего изменить уже невозможно

И всё-таки видели, не сомневаясь, товарищи: в тягость ему известность, почёт и такое внимание. Ведь сколько раз говорил: награды получил просто за то, что долг выполнял. Ну, может быть, самую малость в чем-то ему повезло… Обычное дело: кто-то живёт бок о бок с удачей, а кто-то всю жизнь проводит в погоне за ней…

И ещё, казалось друзьям, будто что-то его беспокоит. Глубокое и серьёзное, в самые недра его существа упрятанное.

22 мая 1940 года о нём напечатали очерк в газете. Валентин, ещё будучи в Москве, знал, что материал готовится – так решило руководство газеты. Подходил к автору, Аграновскому, своему же товарищу, уговаривал: «Да, брось ты… Не надо из меня героя делать…» – просил, а сам понимал, разумеется: ничего изменить уже невозможно. Он один такой и в самом деле настоящий герой, а через пару дней – юбилей, пятнадцатилетие «Комсомолки». Ни в одной из газет нет человека с такими наградами – и как же не рассказать о нём, не поделиться с читателем радостью!

Путёвка кончилась. И вместе с этой путёвкой закончилась вся его жизнь… Он уехал в Москву, но в редакцию уже не вернулся. В санаторий пришла странноватая телеграмма: «Просим срочно сообщить, когда, каким поездом и в каком вагоне Пургин уехал в Москву».

Его арестовали, и в тот же день состоялся первый допрос. Через пять месяцев раздался выстрел, оборвавший недолгую двойную жизнь.

Крутые зигзаги судьбы

А теперь я расскажу о другом человеке. Голубенко тоже мечтал о славе, мечтал носить на груди ордена и героем стать тоже мечтал, хотя и не представлял, как этого можно добиться. Он не был сиротой, в отличие от Пургина, и отца его не зарубили белогвардейцы, а живой и здоровый он работал дорожным мастером на Дальневосточной железной дороге, мать тоже жива и трудилась директором школы в Комсомольске-на-Амуре. Ничто не мешало как будто жизни Голубенко сложиться такой же, как и жизни многих его товарищей, но этого не получилось. Прежде всего потому, что он сам того не хотел. Впереди – неясная даль, а всех благ надо добиваться тяжким трудом, ему же хотелось получить всё и как можно быстрее.

Он бросил школу, уехал на Урал, поступил в строительный техникум, проучился год кое-как – и бросил, не для него это дело, каким-то образом попал в Индустриальный институт в Свердловске – тоже не закончил, уехал работать в леспромхоз. Тут судьба его сделала первый крутой зигзаг: из сейфа заведующего он выкрал пять тысяч рублей, тут же попался, его осудили, дали срок. Событие это произошло в 1933 году, когда Голубенко и девятнадцати не было.

На воле, после отсидки, погулял он недолго, и об этом периоде жизни по существу ничего не известно. Известно только, что приобретённый опыт им не забылся, он совершил ещё несколько краж, снова был схвачен, судим. На этот раз дали пять лет. Однако в июле 1937 года из лагеря он бежал. И с этого времени находился в розыске.

Судя по всему, его не слишком усердно разыскивали – был-то он на виду! НКВД, охваченный безумной погоней за мнимыми врагами народа и направляемый руками врагов истинных, не мог найти достаточных сил для борьбы с уголовниками. И, ясное дело, в то страшное время сбежавший рецидивист в глазах преследователей выглядел менее опасным для общества, нежели находившийся рядом смертельный враг, скрытый за обликом своего…

Быть может, Голубенко это сознавал? Может быть, понимал, что когда по всей стране идёт охота на людей, ничего бесчестного в жизни не совершивших, тут же, в этой мутной воде вполне беспрепятственно и безопасно можно делать тёмные дела…

Леонид Репин

Продолжение в №11/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр. 88-93

Похожие статьи:

Теги: , , ,