1.

У графа В... был музыкальный вечер. Первые артисты столицы платили своим искусством за честь аристократического приёма.

В ту самую минуту, как новоприезжая певица подходила к роялю и развёртывала ноты, Минская, молодая женщина, зевнула, встала и вышла в соседнюю комнату.

На ней было чёрное платье; на плече сверкал бриллиантовый вензель; она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; чёрные длинные волосы оттеняли её ещё молодое, правильное, но бледное лицо.

– Здравствуйте, мсье Лугин, – сказала Минская кому-то, – я устала... скажите что-нибудь!

– У меня сплин! – отвечал Лугин.

– Вам опять хочется в Италию?!

Лугин не слыхал вопроса, уставя глаза безотчётливо на беломраморные плечи своей собеседницы:

– Что может быть хуже для человека, который, как я, посвятил себя живописи! Вот уже две недели, как все люди мне кажутся жёлтыми… мне иногда кажется, что у людей вместо голов лимоны.

– Призовите доктора! – улыбнулась Минская.

– Доктора не помогут — это сплин!

– Влюбитесь!

– Скажу вам откровенно, ни одна женщина не может меня любить.

– А эта, как бишь её, итальянская графиня, которая последовала за вами из Неаполя в Милан?..

– Мне точно случалось возбуждать в иных женщинах все признаки страсти – но так как я очень знаю, что в этом обязан только искусству и привычке кстати трогать некоторые струны человеческого сердца, то и не радуюсь своему счастию. Я дурен – и, следственно, если я умел подогреть в некоторых то, что называют капризом, то это стоило мне неимоверных трудов и жертв.

– Какой вздор! – сказала Минская, но, окинув его быстрым взглядом, невольно с ним согласилась.

Наружность Лугина была в самом деле ничуть не привлекательна. Несмотря на то что в странном выражении глаз его было много огня и остроумия, вы бы не встретили во всём его существе ни одного из тех условий, которые делают человека приятным. Неровный цвет лица, признаки постоянного и тайного недуга делали его на вид старее, чем он был в самом деле. Он три года лечился в Италии от ипохондрии и, хотя не вылечился, пристрастился к живописи. Он вернулся истинным художником. В его картинах дышало всегда какое-то неясное, но тяжёлое чувство: на них была печать той горькой поэзии, которую наш бедный век выжимал иногда из сердца её первых проповедников.

– Знаете ли, – сказал он, – что я начинаю сходить с ума? Вот уже несколько дней, как я слышу голос. Кто-то мне твердит на ухо с утра до вечера – и как вы думаете что? Адрес! Вот и теперь слышу: «в Столярном переулке, у Кокушкина моста, дом титюлярного советника Штосса, квартира номер 27». И так шибко, шибко – точно торопится... Несносно!.. Голос звонкий, резкий, дишкант. Научите, как мне избавиться?

– Самое лучшее средство, — сказала Минская, – идти к Кокушкину мосту, отыскать этот номер. А возвратясь домой, ложитесь спать, потому что... вы в самом деле нездоровы!..

– Вы правы, – отвечал угрюмо Лугин, – я непременно пойду.

2.

Сырое ноябрьское утро лежало над Петербургом. Мокрый снег падал хлопьями, дома казались грязны и темны, лица прохожих были зелены; извозчики на биржах дремали под полостями своих саней; мокрая длинная шерсть их бедных кляч завивалась барашком; туман придавал отдалённым предметам какой-то серо-лиловый цвет.

Разумеется, эти картины встретили бы вы только в глухих частях города, как например... у Кокушкина моста.

Через мост шёл человек среднего роста, ни худой, ни толстый, не стройный, но с широкими плечами, в пальто, и вообще одетый со вкусом; жалко было видеть его лакированные сапоги, вымоченные снегом и грязью.

Он остановился, поднял голову и осмотрелся. То был Лугин. В глазах его горело тайное беспокойство.

– Где Столярный переулок? – обратился он к мальчику, который бежал с полуштофом.

– Столярный? А вот идите прямо по Малой Мещанской, и тотчас направо – первый переулок и будет Столярный.

Лугин, дойдя до угла, повернул направо и увидал небольшой грязный переулок, в котором с каждой стороны было не больше десяти высоких домов. Он постучал в дверь первой мелочной лавочки и спросил: «Где дом Штосса?»

– Штосса? Не знаю, барин, здесь этаких нет…
Лугин пошёл сам смотреть надписи. Так он добрался почти до конца переулка, как вдруг увидал над одними воротами жестяную доску вовсе без надписи.

Доска была совершенно новая.

Под воротами дворник разметал снег.

– Эй, – закричал Лугин, – чей это дом?

– Продан! – отвечал грубо дворник, не подымая головы. – Был Кифейкина, купца, – а теперь так Штосса.

У Лугина руки опустились. Сердце его забилось, как будто предчувствуя несчастие.

…Кому не случалось находиться в таком положении, тот с трудом поймёт его: любопытство, говорят, сгубило род человеческий, оно и поныне наша главная, первая страсть, так что даже все остальные страсти могут им объясниться. Но бывают случаи, когда таинственность предмета даёт любопытству необычайную власть: покорные ему, подобно камню, сброшенному с горы сильною рукою, мы не можем остановиться – хотя видим нас ожидающую бездну.

– Скажи, пожалуйста, – сказал Лугин, сунув дворнику целковый, – кто живет в 27-м номере?

Дворник поставил метлу к воротам, взял целковый и посмотрел на Лугина.

– В 27-м номере? Да кому там жить! Он уж бог знает сколько лет пустой.

– А можно посмотреть его?

Дворник опять пристально взглянул на него.

— Как нельзя? Можно! – и пошёл, переваливаясь, за ключами.

Он скоро возвратился и повёл Лугина во второй этаж по широкой, но довольно грязной лестнице. Ключ заскрипел в заржавленном замке – и дверь отворилась; им в лицо пахнуло сыростью.

Они взошли. Квартира состояла из четырёх комнат и кухни. Старая пыльная мебель, некогда позолоченная, была правильно расставлена кругом стен, обтянутых обоями, на которых изображены были на зелёном грунте красные попугаи и золотые лиры; изразцовые печи кое-где порастрескались; сосновый пол, выкрашенный под паркет, в иных местах скрипел довольно подозрительно; в простенках висели овальные зеркала с рамками рококо; вообще комнаты имели какую-то странную, несовременную наружность.

Они, не знаю почему, понравились Лугину.

– Я беру эту квартиру, – сказал он. – Вели вымыть окна и вытереть мебель... да надо хорошенько вытопить...

В эту минуту он заметил на стене последней комнаты поясной портрет человека лет сорока, в бухарском халате, с правильными чертами, большими серыми глазами; в правой руке он держал золотую табакерку необыкновенной величины. На пальцах красовалось множество разных перстней.

В выражении лица, особенно губ, дышала такая страшная жизнь, что нельзя было глаз оторвать: в линии рта был какой-то неуловимый изгиб, недоступный искусству и, конечно, начертанный бессознательно, придававший лицу выражение насмешливое, грустное, злое и ласковое попеременно.

Не случалось ли вам на замороженном стекле или в зубчатой тени, случайно наброшенной на стену каким-нибудь предметом, различать профиль человеческого лица, профиль иногда невообразимой красоты, иногда непостижимо отвратительный?..

– Что ж, барин, – проговорил, наконец, дворник, – коли берёте, так пожалуйте задаток.

Лугин дал задаток, послал к себе с приказанием сейчас же перевозиться, а сам просидел против портрета до вечера. Потом до двенадцати часов с своим старым камердинером Никитой расставлял вещи.

Надо прибавить, что он выбрал для своей спальни комнату, где висел портрет.

Перед тем, чтоб лечь в постель, он подошёл со свечой к портрету и прочитал внизу вместо имени живописца красными буквами: «Середа».

– Какой нынче день? – спросил он Никиту.

– Понедельник, сударь...

Бог знает почему Лугин на него рассердился.

– Пошёл вон! – закричал он, топнув ногою.

Старый Никита покачал головою и вышел.

После этого Лугин лёг в постель и заснул.

На другой день утром привезли остальные вещи и несколько начатых картин.

3.

В числе недоконченных картин была одна размера довольно значительного: посреди холста, исчерченного углём, мелом и загрунтованного зелёно-коричневой краской, эскиз женской головки. Она поражала неприятно чем-то неопределённым в выражении глаз и улыбки. Может быть, автор старался осуществить на холсте свой идеал, женщину-ангела – причуда, редкая в человеке, который сколько-нибудь испытал жизнь.

Однако Лугин был из числа этих несчастных поэтических созданий.

С некоторого времени его преследовала постоянная идея, мучительная и несносная: он был далеко не красавец и стал смотреть на женщин как на природных своих врагов. Подобное расположение души извиняет фантастическую любовь к воздушному идеалу, любовь самую невинную и вместе самую вредную для человека с воображением.

В этот день, который был вторник, ничего особенного с Лугиным не случилось. Непостижимая лень овладела всеми чувствами его; хотел рисовать – кисти выпадали из рук; пробовал читать – взоры его скользили над строками; его бросало в жар и в холод; голова болела; звенело в ушах.

Когда смерклось, он не велел подавать свеч и сел у окна. Вдруг во дворе заиграла шарманка: какой-то старинный немецкий вальс, и ему стало ужасно грустно. Небывалое беспокойство им овладело. Он бросился на постель и заплакал: ему представилось всё его прошедшее, он вспомнил, как часто бывал обманут, как часто делал зло именно тем, которых любил…

Около полуночи он сел к столу, зажёг свечу, взял лист бумаги и стал что-то чертить. Свеча горела ярко и спокойно; он рисовал голову старика, и когда кончил, то его поразило сходство этой головы с кем-то знакомым…

Он поднял глаза на портрет, висевший против него, – это сходство было разительное. Он невольно вздрогнул и обернулся: ему показалось, что дверь, ведущая в пустую гостиную, заскрипела.

– Кто там? – вскрикнул он.

За дверьми послышался шорох, как будто хлопали туфли; известка посыпалась с печи на пол. Обе половинки двери тихо, беззвучно стали отворяться; холодное дыхание повеяло в комнату.

Когда дверь отворилась настежь, в ней показалась фигура в полосатом халате и туфлях: то был седой сгорбленный старичок; он медленно подвигался приседая; лицо его, бледное и длинное, было неподвижно; губы сжаты, серые мутные глаза, обведённые красной каймою, смотрели прямо без цели.

И вот он сел у стола против Лугина, вынул из-за пазухи две колоды карт, положил одну против Лугина, другую перед собой и улыбнулся.

– Что вам надобно? – Кулаки Лугина судорожно сжимались.

Под халатом вздохнуло.

Старичок зашевелился на стуле; вся его фигура изменялась ежеминутно, он делался то выше, то толще, то почти совсем съёживался; наконец, принял прежний вид.

«Хорошо, – подумал Лугин, – если это привидение, то я ему не поддамся».

— Не угодно ли, я вам промечу штосс (азартная карточная игра. – Ред.)? – сказал старичок.

Лугин взял перед ним лежавшую колоду карт:

– Я вас предваряю, что душу свою на карту не поставлю! (он думал этим озадачить привидение)... А если хотите, – продолжал он, – я поставлю клюнгер (золотой червонец. – Ред.); не думаю, чтоб они водились в вашем воздушном банке.

Старичка эта шутка нимало не сконфузила.

– У меня в банке вот это! – отвечал он, протянув руку.

Возле него колыхалось что-то белое, неясное и прозрачное.

Лугин с отвращением отвернулся. «Мечите! – потом сказал он, оправившись, и, вынув из кармана клюнгер, положил его на карту. – Идёт, тёмная».

Старичок поклонился, стасовал карты, срезал и стал метать. Лугин поставил семёрку бубен, и она с оника (сразу. – Ред.) была убита.

Старичок протянул руку и взял золотой.

– Ещё талью! – сказал с досадою Лугин.

Оно покачало головою.

– Что же это значит?

– В середу, – сказал старичок.

– А! В середу! – вскрикнул в бешенстве Лугин. – Так нет же! Завтра или никогда!

Глаза странного гостя пронзительно засверкали.

– Хорошо, – наконец сказал он, встал, поклонился и вышел приседая. Дверь опять тихо за ним затворилась.

У Лугина кровь стучала в голову молотком; странное чувство волновало и грызло его душу. Ему было досадно, обидно, что он проиграл!..

– Однако ж я не поддался ему! – старался он себя утешить. – В середу! Как бы не так! Он у меня не отделается! А как похож на этот портрет... ужасно, ужасно похож!..

На этих словах он заснул в креслах.

На другой день Лугин просидел целый день дома и с лихорадочным нетерпением дожидался вечера.

«Однако я не посмотрел хорошенько на то, что у него в банке! – думал он, – верно, что-нибудь необыкновенное!»

Когда наступила полночь, опять раздался шорох, хлопанье туфелей, кашель старика, и в дверях показалась его мёртвая фигура. За ним подвигалась другая, но до того туманная, что Лугин не мог рассмотреть её формы.

Старичок сел, как накануне, положил на стол две колоды, срезал одну и приготовился метать. В его глазах блистала необыкновенная уверенность, как будто они читали в будущем. Лугин уже бросил было на стол два полуимпериала, как вдруг опомнился.

– Позвольте, – сказал он, накрыв рукою свою колоду.

Старичок сидел неподвижен.

– Хорошо, – медленно продолжил Лугин, – я с вами буду играть, я не боюсь, только с условием: я должен знать, с кем играю! Как ваша фамилия?

Старичок улыбнулся.

– Я иначе не играю, – проговорил Лугин, а меж тем дрожащая рука его вытаскивала из колоды очередную карту.

– Что-с? – насмешливо проговорил неизвестный.

– Штос? Кто? – У Лугина руки опустились: он испугался.

В эту минуту он почувствовал возле себя чьё-то свежее ароматическое дыхание; и слабый шорох, и вздох невольный, и лёгкое огненное прикосновенье. Странный, сладкий и вместе болезненный трепет пробежал по его жилам.

Он на мгновенье обернул голову и тотчас опять устремил взор на карты, но этого минутного взгляда было довольно, чтоб заставить его проиграть душу.

…То было чудное и божественное виденье: склонясь над его плечом, сияла женская головка; её уста умоляли, в её глазах была тоска невыразимая... Никогда жизнь не производила ничего столь воздушно-неземного, никогда смерть не уносила из мира ничего столь полного пламенной жизни. То не было существо земное – то были краски и свет вместо форм и тела, тёплое дыхание вместо крови, мысль вместо чувства; то не был также пустой и ложный призрак... Потому что в неясных чертах дышала страсть бурная и жадная, желание, грусть, любовь, страх, надежда – то была одна из тех чудных красавиц, которых рисует нам молодое воображение, перед которыми в волнении пламенных грёз стоим на коленях, и плачем, и молим, и радуемся бог знает чему – одно из тех божественных созданий молодой души, когда она в избытке сил творит для себя новую природу, лучше и полнее той, к которой она прикована.

В эту минуту Лугин решился играть, пока не выиграет; эта цель сделалась целью его жизни.

Старичок стал метать: карта Лугина была убита. Бледная рука опять потащила по столу два полуимпериала.

– Завтра, – сказал Лугин.

Старичок вздохнул тяжело, но кивнул головой в знак согласия и вышел, как накануне.

Всякую ночь в продолжение месяца эта сцена повторялась; всякую ночь Лугин проигрывал; но он был уверен, что наконец хоть одна карта будет дана, и потому всё удваивал куши. И каждую ночь на минуту он встречал взгляд и улыбку, за которые готов был отдать всё на свете.
Он похудел и пожелтел ужасно. Целые дни просиживал дома, запершись в кабинете; часто не обедал. Он ожидал вечера, как любовник свиданья, и каждый вечер был награждён взглядом более нежным: она – не знаю, как назвать её? – она, казалось, принимала трепетное участие в игре и ждала с нетерпением, когда освободится от ига несносного старика… Страстные, глубокие глаза, казалось, говорили: «Смелее, не упадай духом, я буду твоя во что бы то ни стало!» – и жестокая, молчаливая печаль покрывала своей тенью её изменчивые черты.

Лугин уже продавал вещи, чтоб поддерживать игру. Надо было на что-нибудь решиться.

Он решился.

(На этом повесть обрывается.)

Конец марта – начало апреля 1841 г.

Михаил Лермонтов

Сокращения даны редакцией.

Из черновых набросков плана: «Дом: старик с дочерью, предлагает ему метать. Дочь: в отчаянии, когда старик выигрывает». Повесть должна была завершиться катастрофой. Возможно, Лугин решается выброситься из окна больницы. Ночные видения в этом случае могли быть объяснены как плод его расстроенного сознания.

Фото © Shutterstock.com