Восторг мой не знал пределов, когда родители мои купили небольшое именьице в Кромском уезде. Здесь узнал я так много интересного, что начал бояться не только ночью, когда все домовые, лешие и кикиморы становятся очень дерзновенны и наглы, но даже стал бояться и днём.

Такой страх овладел мною потому, что дом наш и весь наш край, оказалось, находился во власти одного престрашного разбойника и кровожадного чародея, который назывался Селиван. Он жил «на разновилье»; в версте за этим разновильем был хороший дубовый лес, а при лесе – самый дрянной, полуобвалившийся постоялый двор.

Вот в этом-то ужасном дворе, где никто никогда не останавливался, и жил «пустой дворник» Селиван.

Повесть «пустого дворника» была следующая. Он был кромский мещанин; родители его рано умерли, а он жил в мальчиках у калачника.

Мальчик он был хороший, добрый и послушный, но только калачнику всегда говорили, что с Селиваном требовалась осторожность, потому что у него на лице была красная метинка, как огонь.

Калачник не хотел отстать от людей умных, но Селиван был очень хороший работник. Однако метка лежала на нём не даром, а до случая.

Пришёл в Кромы из Орла «отслужившийся палач», по имени Борька, а с ним была дочь, девочка лет пятнадцати, которая родилась в остроге. Ни его, ни его девочку решительно никто не захотел пустить к себе на двор. А время, когда они пришли, было уже очень холодное.

В одну морозную ночь дитя ощутило, что отец её застыл более, чем она сама. И когда люди, шедшие к заутрене, заглянули из любопытства в шалаш, то они увидели отца и дочь закоченевшими. Девочку кое-как отогрели. Старика схоронили за кладбищем, а про его девочку немножко позабыли… А когда вспомнили – её уже негде было отыскивать.

Но прежде чем хватились девочки, было замечено, что без вести пропал куда-то калачник Селиван. И оба эти сироты считались без вести пропавшими целых три года.

Вдруг однажды приезжает с ярмарки купец, которому принадлежал давно опустелый постоялый двор «на разновилье», и говорит, что с ним было несчастие, воз его придавил, да спас неизвестный бродяжка. И оказалось, что это не кто иной, как Селиван.

Купец захотел сделать добро бродяге. «Я должен тебя осчастливить, – сказал он Селивану, – у меня есть пустой двор, иди туда, и сиди в нём дворником, и продавай овёс и сено, а мне плати всего сто рублей в год аренды».

Селиван приехал во двор с маленькой ручной одноколёсной навозницей, в которой у него мостились пожитки, а на них лежала, закинув назад голову, больная женщина в жалких лохмотьях.

Люди спросили у Селивана:

– Кто это такая?

– Это моя жена.

– Из каких она мест родом?

– Из божьих.

– Чем она больна?

– Ногами недужна.

– А отчего она так недужает?

Селиван, насупясь, буркнул:

– От земного холода.

Больше он не стал говорить ни слова, поднял на руки свою немощную калеку и понёс её в избу.

Но с тех пор, когда это случилось, уже прошло много лет. Все знали, что сюда никогда не заглядывал ни один проезжающий и не кормил здесь своих лошадей ни один обоз, а между тем Селиван хотя жил бедственно, но всё ещё не умирал с голода.

Откуда же этот чудак выручал всё то, что было нужно на его собственные нужды и на то, что следовало платить за совершенно разрушенный двор?

Скоро все поняли, что Селиван знался с нечистою силою…

Известно, что дьявол и его помощники имеют большую охоту делать людям всякое зло; но особенно им нравится вынимать из людей души так неожиданно, чтобы они не успели очистить себя покаянием. Кто из людей помогает таким проискам, тому вся нечистая сила, то есть все лешие, водяные и кикиморы охотно делают разные одолжения, хотя, впрочем, на очень тяжёлых условиях. Помогающий чертям должен сам за ними последовать в ад – рано или поздно, но непременно.

Селиван находился именно на этом роковом положении. Чтобы кое-как жить в своём разорённом домишке, он давно продал свою душу нескольким чертям сразу, а эти с тех пор начали загонять к нему на двор путников самыми усиленными мерами.

Делалось это таким образом, что лешие, сговорясь с кикиморами, вдруг перед ночью поднимали вьюги и метели, при которых дорожный человек растеривался и спешил спрятаться от разгулявшейся стихии куда попало. Селиван тогда сейчас же и выкидывал хитрость: он выставлял огонь на своё окошко, и на этот свет к нему попадали купцы с толстыми черезами, дворяне с потайными шкатулками и попы с меховыми треухами, подложенными во всю ширь денежными бумажками. Назад из Селивановых ворот уже не было поворота ни одному из тех, кто приехал. Куда их девал Селиван – про то никому не было известно.

Все смотрели на Селивана как на страшное пугало.

В самом начале зимы мужик Николай пошёл на свои именины в Кромы, в гости, и не возвратился, а через две недели его нашли на опушке у Селиванова леса. Николай сидел на пне, опершись бородою на палочку, и, по-видимому, отдыхал после такой сильной усталости, что не заметил, как метель замела его выше колен снегом, а лисицы обкусали ему нос и щёки. Очевидно, Николай сбился с дороги, устал и замёрз; но все знали, что это вышло неспроста и не без Селивановой вины.

Потом башмачнику Ивану приключилось что-то ещё более страшное. Раз, когда его послали в город за сапожным товаром и он возвращался домой тёмным вечером, то поднялась маленькая метель – а это составляло первое удовольствие для Селивана. Он сейчас же вставал и выходил на поле, чтобы веяться во мгле вместе с Ягою, лешими и кикиморами.

Селиван выскочил у башмачника перед самым носом и загородил ему дорогу… Но башмачник от природы был смел и очень находчив. Он подошёл к Селивану, будто с ласкою, и проговорил: «Здравствуй, пожалуйста», а в это самое время из рукава кольнул его самым большим и острым шилом прямо в живот. Это единственное место, в которое можно ранить колдуна насмерть, но Селиван спасся тем, что немедленно обратился в толстый верстовой столб, в котором острый инструмент башмачника застрял так крепко, что башмачник никак не мог его вытащить и должен был расстаться с шилом…

Селиван и после этого ходил по лесу, как будто его даже совсем и не кололи, и скидывался кабаном до такой степени истово, что ел дубовые жёлуди с удовольствием, как будто такой фрукт мог приходиться ему по вкусу. Но чаще всего он вылезал под видом красного петуха на свою чёрную растрёпанную крышу и кричал оттуда «кука-реку!»

Но окрестные люди так хорошо отгадывали все его хитрости, что никогда не поддавались, даже порядком мстили Селивану за его коварство. Один раз, когда он, скинувшись кабаном, встретился с кузнецом Савельем, между ними произошла открытая схватка, но кузнец остался победителем благодаря тому, что у него, к счастию, случилась в руках претяжёлая дубина. Оборотень притворился, будто он не желает обращать на кузнеца ни малейшего внимания, и, тяжело похрюкивая, чавкал жёлуди; но кузнец проник острым умом его замысел, который состоял в том, чтобы пропустить его мимо себя и потом напасть на него сзади, сбить с ног и съесть вместо жёлудя. Кузнец решился предупредить беду; он поднял высоко над головою свою дубину и так треснул ею кабана по храпе, что тот жалобно взвизгнул, упал и более уже не поднимался.

А когда кузнец после этого начал поспешно уходить, то Селиван опять принял на себя свой человеческий вид и долго смотрел на кузнеца со своего крылечка – очевидно, имея против него какое-то самое недружелюбное намерение.

Обо всех этих происшествиях, составлявших героическую эпопею моего детства, мною свое­временно получались скорые и самые достоверные сведения. Я бесповоротно верил, что настанет час, когда мы с Селиваном как-то необыкновенно встретимся – и даже полюбим друг друга.

Я никак не мог долго верить, что Селиван делает все сверхъестественные чудеса с злым намерением к людям, и очень любил о нём думать; и обыкновенно, чуть начинал засыпать, он мне снился тихим, добрым и даже обиженным. Это были, кажется, самые прекрасные сновидения в моей жизни, и я всегда сожалел, что с пробуждением Селиван опять делался для меня разбойником.

…В самую весеннюю ростепель, когда, по народному выражению, «лужа быка топит», из далекого тётушкина имения прискакал верховой с роковым известием об опасной болезни дедушки. Отец и мать пустились в дорогу немедленно.

Мой наставник Аполлинарий, юноша светского направления, задумал дерзкое предприятие. Он захотел декламировать свою оду в грандиозной и даже ужасающей обстановке, при которой должны были подвергнуться самому высшему напряжению самые сильные нервы. Он начал всех нас подговаривать, чтобы отправиться всем вместе в будущее воскресенье за ландышами в Селиванов лес. Каково это выйдет и можно ли это выдержать?

Представьте же себе, что мы на это отважились.

Вся публика шла пешком, держась более просохших высоких рубежей, где уже зеленела первая изумрудная травка, а по дороге следовал обоз, состоявший из телеги, запряжённой старою буланою лошадью. На телеге лежала Аполлинариева гитара и взятые на случай ненастья девичьи кацавейки. Правил лошадью я, а назади, в качестве пассажиров, помещались девчонки, из которых одна бережно везла в коленях кошёлочку с яйцами.

А между тем час езды по скверной дороге начал на меня действовать неблагоприятно – и во мне охладела охота держать в руках верёвочные вожжи. Но невдалеке засинел Селиванов лес, сердце забилось и заныло, я не заметил, как выпустил из рук вожжи и очутился под опрокинувшеюся телегою. Это несчастие с нами случилось моментально, но последствия его были неисчислимы: гитара Аполлинария была разломана вдребезги, а разбитые яйца текли и заклеивали нам лица своим содержимым.

Нужно было поднять телегу, поставить нас на ноги, смыть с нас где-нибудь у ручейка неприятную яичную слизь и посмотреть, что уцелело после нашего крушения из вещей, взятых для дневного продовольствия нашей многоличной группы.

Всё это и было кое-как сделано. Но хлеб и другая сухая провизия были в грязи. В долине над ручьём свистел ветер, а чёрный, ещё не убранный зеленью лес шумел и зловеще махал на нас своими прутьями.

Все перекрестились и начали входить в лес. Мы как будто случайно тянулись верёвочкой вдоль опушки. Один Аполлинарий углубился в чащу: он заботился найти самое глухое и страшное место. Чуть только он скрылся из вида, лес вдруг огласился его пронзительным, неистовым криком. Все бросились бежать вон из леса на поляну, а потом, не оглядываясь назад, – дальше, по дороге к дому.

Бесчеловечному примеру людей последовала и лошадь. Мы с маленьким братом остались одни, кинутые на произвол судьбы.

Бог знает, что нам довелось бы испытать в нашем беспомощном сиротстве, которое было тем опаснее, что мы одни дороги домой найти не могли и наша обувь, состоявшая из мягких козловых башмачков на тонкой ранговой подшивке, не представляла удобства для перехода в четыре версты по сырым тропинкам, на которых ещё во многих местах стояли холодные лужи. Мы поглядели за лощину и увидали, что с той стороны неслась по небу огромная дождевая туча с весенним дождём. Я готов был расплакаться, а мой маленький брат уже плакал.

Бог, кажется, внял его детской мольбе, и нам было послано невидимое спасение.

В ту самую минуту, когда прогремел гром, в лесу за кустами послышался треск, и из-за густых ветвей орешника выглянуло широкое лицо незнакомого нам мужика. Лицо это показалось нам до такой степени страшным, что мы стремглав бросились бежать к ручью, кувырком слетели с мокрого, осыпавшегося бережка и прямо очутились по пояс в мутной воде, между тем как ноги наши до колен увязли в тине.

Мы схватились друг за друга и стали в оцепенении, а сверху на нас уже падали тяжёлые капли полившего дождя.

К счастью, нас обвили две чёрные жилистые руки – и тот самый мужик, который выглянул на нас страшно из орешника, ласково проговорил:

– Эх вы, глупые ребятки, куда залезли!

И с этим он взял и понёс нас через ручей.

Выйдя на другой берег, он опустил нас на землю, снял коротенькую свитку, которая была у него застёгнута у ворота круглою медною пуговкою, и обтёр этою свиткою наши мокрые ноги.

Мы чувствовали себя вполне в его власти, но – чудное дело – черты его лица в наших глазах быстро изменялись. В них мы уже не только не видели ничего страшного, но, напротив, лицо его нам казалось очень добрым и приятным.

Это был мужик плотный, коренастый, с проседью в голове и в усах, – борода комком и тоже с проседью, глаза живые, быстрые и серьёзные, но в устах что-то близкое к улыбке.

Мы только молча плакали.

– Ничего, ничего, не голосите, я вас донесу на себе! – заговорил он и утёр своею ладонью заплаканное лицо брата, отчего у того сейчас же показались на лице грязные полосы. – Вам не дойти… Я вас поведу… да, не дойти… в грязи черевички спадут.

В одно мгновение он вскинул меня на одно плечо, а брата – на другое, велел нам взяться друг с другом руками за его затылком, а сам покрыл нас своею свиткою, прижал к себе наши колена и понёс нас, скоро и широко шагая по грязи, которая быстро растворялась и чавкала под его твёрдо ступавшими ногами, обутыми в большие лапти…

Нас спас не кто иной, как сам Селиван!

Через два дня отец с тётушкою поехали в Кромы и, остановясь у Селивана, пили в его избе чай. На обратном пути они опять заехали к нему и ещё привезли ему подарков: чаю, сахару и муки. Он брал всё вежливо, но неохотно и говорил:

– На что? Ко мне теперь, вот уже три дня, всё стали люди заезжать… пошёл доход… щи варили… Нас не боятся, как прежде боялись.

Когда меня повезли после праздников в пансион, со мною опять была к Селивану посылка, и я пил у него чай и всё смотрел на него и думал:

«Какое у него прекрасное, доброе лицо! Отчего же он мне и другим так долго казался пугалом?» Эта мысль преследовала меня и не оставляла в покое…

Я был очень счастлив в своём детстве в том отношении, что первые уроки религии мне были даны превосходным христианином. Это был орловский священник Остромыслений. Он сказал мне:

– Христос озарил для тебя тьму, которою окутывало твоё воображение – пусторечие тёмных людей. Пугало было не Селиван, а вы сами – ваша к нему подозрительность, которая никому не позволяла видеть его добрую совесть. Лицо его казалось вам тёмным, потому что око ваше было темно. Наблюди это для того, чтобы в другой раз не быть таким же слепым.

Это был совет умный и прекрасный. В дальнейшие годы моей жизни я сблизился с Селиваном и имел счастье видеть, как он у всех сделался человеком любимым и почётным.

1885 г.

Автор: Николай Лесков

Фото Shutterstock.com