Окончание. Начало в «ЧиП» №10/2019

Вот что рассказывал мне о себе покойный Н.Н. Муравьёв, человек необыкновенного ума, просвещённый и немало не суеверный. «Я учился в Геттингене, – так говорил мне Муравьёв (не помню только, геттингенский ли университет был им назван или другой). –Среди студентов был англичанин Стюарт, смешной чудак, над которым его товарищи, и я с другими, нередко шутили. Однажды он похвастал, что его нельзя ничем испугать, я побился с ним об заклад, что его испугаю, и это мне удалось; самолюбие Стюарта было сильно обижено, и он обещался мне отплатить. Прошло с тех пор довольно времени, Стюарт покинул университет, – я забыл о случившемся. Однажды после трудной работы над разрешением математической проблемы я лёг довольно поздно в постель; что воображение моё не было ничем разгорячено, тому свидетель моя сухая, отрезвляющая ум работа. Было за полночь, когда я закончил её, полная луна сияла в мои окна, в горнице был яркий свет. Против моей постели у противоположной стены находились мой рабочий стол и перед ним большие кресла, в стене, направо от стола, против окон была дверь, которую, ложась в постель, я запер ключом изнутри, в одном углу стояла моя сабля. Я скоро заснул, но спал недолго; как будто кем пробуждённый, поднимаю голову, и что же вижу? В моих креслах, перед столом моим сидит человеческая фигура и пристально на меня смотрит. Мне тотчас в мысли пришёл Стюарт и обещанное им мщение. «Это ты, Стюарт, – закричал я, – ничуть не страшно: напрасно трудился, шутка твоя не удалась». Но мнимый Стюарт сидел неподвижно, уставив на меня тёмные глаза свои. Я сказал: «Довольно, Стюарт, поди вон, я хочу спать». Он не дал ответа и продолжал сидеть по-прежнему. Я рассердился. «Говорят тебе, поди вон, не мешай мне», – сказал я. Он всё ни слова и всё неподвижен по-прежнему. «Стюарт, я не шучу, в последний раз говорю тебе, поди вон, будет плохо». Так закричал я, чувствуя, к великой досаде своей, что меня от ужаса подирало по коже. Но гость мой продолжал по-прежнему пристально смотреть на меня и сидел недвижно, как мраморный. Тут в судорожном страхе я вскочил с постели, схватил свою саблю, кинулся на сидевшего и дал ему сильный удар: сабля пролетела сквозь туловище его, как будто сквозь воздух, он не пошатнулся и продолжал смотреть на меня по-прежнему. В неописанном ужасе я начал от него пятиться к моей постели, сел на неё, опёрся на свою саблю и как будто околдованный сверхъестественною силою просидел всю ночь перед своим страшным гостем, который недвижим, как холодная смерть, упирал в меня тёмные глаза свои и буравил ими всю мою душу. Занялось утро, он встал, медленными шагами пошел к дверям и исчез – отворил ли их, или нет, не помню, очнувшись, я подхожу к ним: они заперты изнутри. Что это было, и теперь не знаю, о Стюарте же ни прежде, ни после я не имел никакого слуха».

Верить или не верить привидениям? Множество событий, достаточно засвидетельствованных, побуждают нас отвечать утвердительно, с другой стороны, невероятность самих событий, выходящих из обыкновенного порядка вещей, склоняет нас к отрицанию. Что же выбрать? Ни то, ни другое...

Мир духовный есть таинственный мир веры; очевидность принадлежит миру материальному: она есть достояние здешней жизни, заключённой в пределах пространства и времени, наше верховное сокровище – знание, что Бог существует и что душа бессмертна, отдано на сохранение не мелкому рабу необходимости, уму, а вере, которая есть высшее выражение человеческой свободы... Итак, не отрицая ни существования духов, ни возможности их сообщения с нами, не будем преследовать их тайны своими умствованиями, вредными, часто гибельными для нашего разума, будем с смиренною верою стоять перед опущенною завесою, будем радоваться её трепетанием, убеждающим нас, что за нею есть жизнь, но не дерзнём и желать её губительного расторжения: оно было бы для нас вероубийством. В заключение скажем о некоторых особенного рода видениях, которые составляют средину между обыкновенными сновидениями (то есть призраками, от нас не отдельными и не имеющими никакой самобытности) и настоящими привидениями (то есть призраками самобытными и от нас отдельными).

Сии видения бывают двоякого рода: в одних наше близкое будущее, или то, что уже свершилось (то есть наше, ещё нам неведомое, настоящее), предварительно сказывается душе нашей – сей бессловесный разговор чего-то с нашей душою мы называем предчувствием, в котором как будто прежде самого события подходит к нам его тень, чтобы нам предвозвестить его приближение и нас приготовить к его принятию. В других или совершается непосредственное сообщение душ, разрозненных пространством, соединённое с видимым образом, действующим на наши чувственные органы, или самой душе является нечто, из глубины её непосредственно исходящее. Первые из сих видений суть просто предчувствия, как сказано выше, последние особенно принадлежат минуте смертной, минуте, в которую душа, готовая покинуть здешний мир и стоящая на пороге иного мира, полуотрешённая от тела, уже не зависит от пространства и места и действует непосредственнее, сливая там и здесь воедино. Иногда уходящая душа в исполнение данного обета возвещает своё отбытие каким-нибудь видимым знаком – здесь выражается только весть о смерти, иногда бесплотный образ милого нам человека неожиданно является перед глазами, и это явление, всегда современное минуте смертной, есть как будто последний взгляд прощальный, последний знак любви в пределах здешнего мира на свидание в жизни вечной, иногда, наконец, в вашей душе совершается нечто необычное, которое не что иное, как сама олицетворяющаяся перед нами наша смерть. О таких событиях, выходящих из обыкновенного порядка и для нас неизъяснимых, есть много рассказов, не подверженных никакому сомнению, мы ограничимся здесь описанием двух случаев.

Первый из них я расскажу в двух словах: он не требует никаких объяснений. За истину повествования ручаюсь. «В Москве одна грустная мать сидела ночью над колыбелью своего больного сына: всё её внимание обращено было на страждущего младенца, и всё, что не он, было в такую минуту далеко от её сердца. Вдруг она видит, что в дверях её горницы стоит её родственница М. (которая в это время находилась в Лифляндии и не могла от беременности предпринять путешествие); явление было так живо, что оно победило страдание матери. «Ах, М., это ты?»– закричала она, кинувшись навстречу нежданной посетительнице. Но её уже не было. В эту самую ночь, в этот самый час М. умерла родами в Дерпте».

Вот другой случай, он имеет глубокое психологическое значение, я должен рассказать его со всеми подробностями. «Во Франкфурте-на-Майне, в смутное время первой революционной войны всё вооружалось на отражение приближающейся французской армии. Некто Гофман, молодой человек, недавно обручённый с Марианною P., которую нежно любил и которая всею душою была к нему привязана, схватил, как и другие, ружьё и саблю, чтобы идти на защиту города, он упал мёртвый от первого неприятельского выстрела. Неожиданная весть об этом странным образом поразила невесту: услышав, что жених убит, Марианна побледнела, но она не заплакала, и никакая жалоба не сошла с языка её, в ней в мгновение исчезла память, духовная жизнь её вдруг остановилась, одна телесная жизнь осталась неприкосновенною. С этой поры всё окружающее действовало на неё, так сказать, мимоходом, не производя в ней ни радостного, ни горестного участия, одни настоящие, материальные нужды были ей ощутительны, но всё прошедшее, всё былое в жизни вдруг задёрнулось покрывалом, о будущем же и самое понятие пропало: она не ждала ничего, и это неожидание было не следствие отчаянного горя, а просто неспособность желать, паралич, внезапно обхвативший душу, которая в ней сохранилась только для того, чтобы механически служить живому телу, как служит пружина автомату, имеющему все признаки существа живого. Состояние Марианны Р. не могло быть названо сумасшествием: в ней не было ничего расстроенного, она была тиха, смиренна, никого ничем не тревожила, но ни в ком и ни в чём не принимала участия и жила в кругу людей, как будто не примечая, что она с ними, и все, знавшие грустную причину случившейся с нею перемены, оказывали ей нежное внимание, заботились о ней, как о беспомощном, осиротевшем ребёнке. Так провела Марианна более тридцати лет.

В последние годы особенно привязалась она к молодой дочери хозяина того дома, в котором жила. Луиза Д. (так называлась эта девушка) навещала её часто, и ей одной оказывала Марианна что-то похожее на дружбу. Вдруг Луиза начала примечать какую-то необыкновенную живость в Марианне, дотоль тихой и ни на что не обращавшей внимания, казалось, что её беспрестанно тревожила какая-то мысль, для неё самой непонятная, можно было также подумать, что в её теле работала болезнь. Со дня на день сия тревога становилась сильнее и постояннее. Однажды, когда Луиза, по обыкновению своему, принесла обед Марианне, последняя сказала ей с таинственным видом: «Знаешь ли что, Луиза?.. Он написал ко мне... Он ко мне будет...»–«Кто он?»– спросила Луиза. «Он... он...»– отвечала та, потирая лоб и напрасно стараясь вспомнить. «Ты знаешь... он... я жду его...» Более она не могла сказать ничего. «Я жду... он будет... он писал ко мне» – эти слова она повторила с видимым волнением, воспоминание теснилось в её душе, но душа ещё была затворена для него. Дня через три Марианна сказала Луизе: «Приходи ко мне завтра... я жду его... он будет у меня завтракать». И когда на другой день Луиза пришла, она увидела, что Марианна сидела в своём праздничном платье за накрытым столиком, глаза её были ярки, щёки горели, она смотрела быстро на двери. Вдруг, подав знак рукою Луизе, чтобы молчала и не шевелилась, она сказала ей шёпотом: «Слушай... слушай... он идёт...» Вдруг глаза её вспыхнули, руки стремительно протянулись к дверям, она вскрикнула громко: «Гофман!»– и упала мёртвая на пол.

Главные обстоятельства этого замечательного события рассказаны мне почти очевидцем. Оно есть один из тех случаев, в которые нам удаётся проникнуть взглядом за таинственную завесу, отделяющую нас от мира духовного. В ту минуту, когда эта нежная, любящая душа так неожиданно потеряла всё, что было её истинною жизнью, она как будто оторвалась от всего житейского, но разрыв её с телом не совершился: она осталась ещё, так сказать, по одному механическому сцеплению, принадлежностию жизни телесной, но всё, что в ней принадлежало жизни духовной и чего главною стихиею была эта любовь, ею вполне обладавшая, вдруг с утратою предмета любви оцепенело. И пока телесная жизнь была полна, пока в составе тела не было никакого расстройства, до тех пор эта скованная, совершенно подвластная телу душа ни в чем себя не проявляла, она была узником, невидимо обитавшим в темнице тела, с одним тёмным самоощущением, без всякого самопознания. Вдруг начинается процесс разрушения материальной власти тела. С развитием болезни и с постепенным приближением смерти мало-помалу совершается освобождение души, в ней оживает память прошедшего, сперва смутно, потом яснее, яснее... «Он будет... я жду его... он ко мне писал...»– всё ещё это одни слова сквозь сон, но слова, означающие близкое пробуждение жизни... и вдруг в последнем слове, в произнесении имени, в узнании образа, давно забытого, полное воскресение жизни и с ним конечное отрешение души от тела – смерть.

Что же такое смерть? Свобода, положительная свобода, свобода души: её полное самоузнание с сохранением всего, что ей дала временная жизнь и что её здесь довершило для жизни вечной, с отпадением от неё всего, что не принадлежит её существу, что было одним переходным, для неё испытательным и образовательным, но по своей натуре ничтожным, здешним её достоинством.

Василий Жуковский

Фото © Shutterstock.com

Теги: , ,