Мне было десять лет; я гостил у деда в имении, где-то во Владимирской губернии. Там был вековой парк с извилистыми прудами и старинный помещичий дом-дворец с потускневшими портретами, тёмной бронзой и особенно пугавшими меня громадными зеркалами. Вечером я не решался ходить один по четырнадцати гулким комнатам.

Хозяйством распоряжалась старшая дочь деда, вдовая тётушка Антонина. Сам дед почти не выходил из своего кабинета. Он любил механику, вечно что-то изобретал, строил какие-то машины, которые, однако, не способны были работать. Кабинет его был заставлен приборами для химических опытов – склянками, колбами, ретортами. Соседи говорили, что он выжил из ума, а мужики – что он знается с нечистой силой; впрочем, в последнее тайком верили и соседи.

Мне была предоставлена полная свобода. Я с утра гонял по парку, убегал на деревню играть в солдаты с деревенскими ребятишками, уходил без спросу в ближние лески по грибы и по ягоды, купался в илистых и тинистых прудках вместе с нашей собакой Динго.

Определённого часа обеда не полагалось. Дед большею частью обедал у себя в кабинете, когда являлось ему желание, а я забегал на кухню и на целый день довольствовался творогом со сметаной, чёрным хлебом с репой, огурцами.

Оставался я дома, только когда приезжала к нам Капочка, дочь соседнего помещика Курьева, который считался в ссоре с дедом. Капочка почитала деда умнейшим человеком в мире, чуть ли не верила, что он обладает сверхъестественными силами, и досаждала ему своими исповедями и расспросами. Часто дед не допускал её к себе, ссылаясь, что занят. После подобного отказа она иногда тосковала, плакала, уезжала тотчас, а иногда, напротив, хохотала, убегала со мной в парк, выдумывала там такие забавные игры, так умела веселиться, что я задыхался от смеха и радости.

Капочка была странная. У неё были очень большие глаза и очень красные губы. Часто она смеялась без причины, как дурочка. Больше всего боялась она быть одна, и я нарочно пугал её: заводил в лес и прятался; она доходила до такого страха, что бросалась в траву и рыдала, так что я сам со слезами бросался утешать её. Ещё Капочка боялась темноты, омутов, папоротников и пауков. Я её дразнил, но любил. Едва заслышав курьинские бубенчики, я опрометью кидался домой и ждал, не позовёт ли меня Капочка.

К концу лета мне всё реже и реже приходилось играть с Капочкой. Дед почти совсем перестал принимать её. Она всё-таки приезжала, узнавала от тётушки Антонины, что дедушка не велел никого пускать к себе, и начинала молча ходить по комнатам или по главной аллее. Она могла проводить так целые часы, ничего не делая, не разговаривая, не читая, задумавшись. Я бродил за ней как тень, притаивался в уголке или на скамейке, но она меня не замечала. Если я решался заговорить с ней, сообщить что-либо вроде: «А я, Капочка, около большого пруда белкино гнездо нашёл», – то она вздрагивала, словно удивлялась, увидя меня. Вечером, напившись чаю с тётушкой Антониной, она уезжала к себе в Курьино, всегда в слезах.

В самое Преображение приехала она особенно в волнении. Со мной даже не поцеловалась. А дед с утра строжайше запретил пускать её к нему. Но Капочка объявила, что сегодня ей видеть деда необходимо. «Я хоть до ночи буду ждать. Мне надо узнать. Мне нельзя так уехать».
Тётушка Антонина впервые встревожилась и стала её расспрашивать. «Я не могу вам сказать, – отвечала Капочка, – но дело идёт, может быть, о спасении моей души». После этих слов тётушка Антонина набралась храбрости и пошла в кабинет деда сказать, что Капочка хочет поговорить с ним непременно. «Она со своими глупостями, а у меня мысли рассеются», – возразил дед. Дальше никто уже не смел настаивать. Капочка до вечера просидела в столовой под окном и домой не поехала. «Я боюсь, я там умру со страху», – говорила она, вся дрожа и озираясь. Лошадей отослали в Курьино и приказали сказать, что барышня у нас заночевала.

Тётушка Антонина хотела положить её в особой комнате для гостей, но Капочка ни за что не соглашалась спать одна. Сама тётушка Антонина жила наверху, где у неё были три совершенно отдельные комнаты, но она ревниво оберегала свои покои, почти никого туда не пуская. Порешили, что Капочке постелют на турецком диване, в угловой комнате, которая была рядом с моей спальной, двери между этими комнатами оставят отворёнными, а мальчика Гришку, который обыкновенно спал со мною, отправят в людскую. Капочка успокоилась, узнав, что я буду в соседней комнате. «Что ж, поможет тебе, что ли, Николенька-то, ежели что случится? – спросила её тётушка Антонина. – Тоже нашла воина!» – «Не поможет, а не могу я одна в комнате оставаться», – отвечала Капочка.

Обыкновенно я засыпал как только до кровати. Но этот день я весь просидел дома, прошёл он скучно, однообразно, и я никак не мог уснуть. Прочёл я все молитвы, какие знал, до ста считал несколько раз (дальше я сбивался в счёте), и на лампадку до слёз смотрел, и под одеяло с головой ложился – всё не спится. Слышал я, как било десять и одиннадцать. Вдруг представилось мне, что кто-то окликнул Капочку. Потом явственно услыхал я, что она встаёт. Мне сквозь растворённую дверь было видно, что она идёт в залу, полураздетая, но всё же кое-что накинув на себя, а при ярком свете лампадки я различил, что глаза её закрыты и все движения как у сонной.

Не знаю уже зачем, я, весь дрожа от страха, выскочил из постели и пошёл за ней.

В зале ставни не были закрыты и было светло от луны. Два больших зеркала, одно против другого, казались двумя входами, открытыми в другой мир, и я не смел заглянуть в них. Капочка, подвигаясь уверенно, вышла на середину, в самый свет луны, и с кем-то раскланивалась, кого-то приветствовала. Она подошла к креслу, и мне показалось, что кресло двинулось при её приближении, словно кто-то встал с него ей навстречу. Ещё через минуту у неё в руках оказался цветок, поданный ей невидимой рукой. Всё с закрытыми глазами, Капочка ходила по зале, обращая иногда лицо к своему незримому спутнику и улыбаясь. И когда я видел при ярком свете полной луны эту улыбку, я весь холодел от ужаса. Потом к ним подошёл третий незримый собеседник, и они остановились и говорили втроём. Наконец, Капочка подала кому-то руку для танца, и начался старинный менуэт, которому Капочка, конечно, никогда не училась. Мне, в безумном ужасе, уже казалось, что я слышу нежные звуки отдалённой музыки.

Я угадывал, что разгадка всех этих тайн в зеркалах, но внутренний голос предостерегал меня, чтобы я не смотрел в них. Я стоял, окованный своим трепетом, в борьбе между детским жадным любопытством и смутным сознанием, что я увижу там что-то слишком страшное. Вдруг, сам не понимая как, я взглянул в зеркало. И я увидел отражённым целое общество, которого не было в зале: дам в шёлковых платьях, с открытыми плечами, с пышными рукавами под широкими кружевами, с локонами вокруг ушей; мужчин со взбитой причёской, в коричневых фраках и светлых жилетах, с большими белыми галстуками, закрывавшими шею, в лакированных башмаках... Я увидел в зеркале танцы, увидел свет бесчисленных свечей, оплывавших на стенах в золочёных канделябрах; увидел, что старый клавикорд, стоявший в углу, открыт и за ним сидит и играет пожилой господин с баками с проседью. Я увидел и дико вскрикнул, хотел бежать и не мог, упал и кричал в исступлении.

Не знаю, как услыхали мой крик, хотя все были в очень отдалённых комнатах. Я опомнился только тогда, когда старая кухарка Секлетия стала поить меня святой водой, запасённой на недавнем водосвятии. В зале был свет, так как принесли лампу. Капочка истерически рыдала в кресле, и около неё хлопотала тётушка Антонина.

Я никому не сказал о том, что видел. Не сказал, потому что мне казалось невозможным говорить об этом. Я был так потрясён, что долго с тех пор не мог играть и бегать по-прежнему. Но в следующий приезд Капочки я подслушал её разговор с дедом.

– Дедушка, добрый, любимый, – говорила она, – пожалейте меня. Ведь я не из любопытства спрашиваю. Мне это знать необходимо. Я часто слышу голоса, они со мной разговаривают. Я вижу фигуры и людей, которых никто другой не видит. Может, это всё так и есть, другой мир, а может, это злая сила меня мутит. У кого же и спросить, дедушка, если не у вас. Помогите мне. Я вся измучилась.

– Глупая девочка, – отвечал ей дед. – Я в сотый раз скажу тебе, что это всё нелепости. Никакого другого мира нет, а то наука непременно открыла бы его или хотя бы натолкнулась на него. А в тот день с тобой был припадок лунатизма, и только. Что ты слышишь несуществующие голоса и видишь призраки, то это расстройство нервной деятельности. Нам случается наши внутренние чувства выносить вовне. Видеть, когда раздражена сетчатая оболочка глаза. Если она раздражена изнутри, ты всё равно будешь видеть, хотя бы перед тобой ничего не было. Всё в мире просто и понятно, надо только учиться, поверь мне.

Но Капочка не верила и опять умоляла его, со слезами, не таиться.

Скоро меня увезли в Москву. Я поступил в кадетский корпус и на лето уже не ездил к деду.

Капочку я встречал много лет после в столицах. Она осталась старой девой, усердно посещала спиритические кружки и казалась мне совсем неинтересной.

Валерий Брюсов

1902 г.

Фото Shutterstock.com