Три года тому назад предпринял я путешествие в Италию для восстановления расстроенного здоровья.

Прибыв в город Комо, на известном озере, куда обыкновенно посылают больных для лечения, услышал я, что на площади piazza Volta есть дом, уже около ста лет никем не обитаемый и известный под названием чёртова дома (la casa del diavolo).

Почти всякий день я проходил мимо этого дома, но, не зная об нём ничего особенного, никогда не обращал на него внимания. Наружность не обещала ничего необыкновенного: окна нижнего этажа с толстыми железными решетками, ставни везде затворены, стены обклеены объявлениями о молитвах по умершим, а ворота заперты и ужасно запачканы.

В стороне была лавка цирюльника, и мне пришло в голову туда зайти, чтобы спросить, нельзя ли осмотреть внутренность чёртова дома? Входя, увидел я аббата, развалившегося в креслах; толстый цирюльник тщательно и проворно мылил ему бороду. На вопрос мой цирюльник объяснял, что дом всегда заперт и что едва ли хозяин дозволит для кого-либо отпереть его, отвечая, что это не трактир и не картинная галерея. Пока цирюльник говорил, аббат слушал его со вниманием, и я не раз заметил, как под толстым слоем мыльной пены странная улыбка показывалась на его губах.

Когда цирюльник, окончив свою работу, обтёр ему бороду полотенцем, он встал, и мы вместе вышли из лавки.

– Могу вас уверить, синьор, – сказал мне аббат, – что чёртов дом нисколько не заслуживает вашего внимания. Всё, что вы могли о нем слышать, не что иное как выдумка самого дон Пьетро. Говорят, он торгует запрещёнными товарами и что даже он в сношениях с известным контрабандистом Титта Каннелли.

– Кто такой Титта Каннелли?

– Титта был лодочником на нашем озере, но раз на рынке он поспорил с товарищем, убил его на месте и убежал в горы. Говорят, будто ввозимые им из Швейцарии товары он складывает в одной вилле, принадлежащей дону Пьетро. Надобно вам знать, что хозяину чёртова дома с лишком восемьдесят лет. Отец его, также дон Пьетро д'Урджина, в неурожайные годы, имея огромные запасы хлеба, продавал его по высокой цене, несмотря на несметные свои богатства. Жители Комо дали ему прозвание злого, il cattivo. Ходил слух, что он продал душу чёрту. Он и пропал без вести. Сын его велел для формы похоронить пустой гроб. После погребения, пришедши в спальню отца, он увидел на стене картину al fresco, которой никогда прежде не знал. То была женщина, играющая на гитаре. Несмотря на красоту лица, в глазах её было что-то столь страшное, что он немедленно приказал её закрасить. Через несколько времени увидели ту же фигуру на другом месте; её опять закрасили; но не прошло двух дней, как она ещё явилась там же, где была в первый раз. Молодой Урджина так был этим поражён, что навсегда покинул свою виллу, приказав заколотить двери и окна. С тех пор лодочники, проезжавшие мимо неё ночью, несколько раз слышали в ней звук гитары и два поющие голоса, один старого дон Пьетро, другой неизвестно чей; но последний был так ужасен, что они не долго останавливались под окнами.

– Скажите мне, а что, слышны ли еще в вилле дон Пьетро голоса и звук гитары?

– Не знаю, – отвечал аббат. – Но если это вас интересует, то кто вам мешает провести в ней ночь? Если не ошибаюсь, то можно, влезши на утёс, к которому прислонен дом, спуститься в незаколоченное слуховое окно.

Я твёрдо решился во что бы то ни стало проникнуть в тайну, возбудившую мое любопытство. Вечером было собрание villa Salazar. Большая часть общества состояла из наших соотечественников. Когда я рассказал своё намерение провести ночь в villa Urgina, вызвалось множество охотников разделить со мной опасности моего предприятия.

– Господа, – сказал я, – я согласен взять с собой двух товарищей, которых назначит судьба.

Жребий пал на двух моих приятелей, из коих один был русский и назывался Владимиром, другой италиянец Антонио. Владимир был мой искренний друг и товарищ моего детства. Он, так же как и я, приехал в Комо лечиться виноградом. Антонио был наш общий приятель, и нравы наши так были сходны, что мы поклялись не забывать друг друга до самой смерти. Антонио уже исполнил свою клятву…

Любезный друг! Вы молоды и имеете пылкий характер. Послушайте человека, узнавшего на опыте, что значит пренебрегать вещами, коих мы не в состоянии понять и которые, слава богу, отделены от нас тёмной, непроницаемой завесой. Горе тому, кто покусится её поднять! Ужас, отчаянье, сумасшествие будут наградою его любопытства. Да, любезный друг, я тоже молод, но волосы мои седы, глаза мои впалы, я в цвете лет сделался стариком – я приподнял край покрывала, я заглянул в таинственный мир. Я так же, как и вы, тогда не верил ничему, что люди условились называть сверхъестественным; но, несмотря на то, нередко в груди моей раздавались странные отголоски, противоречившие моему убеждению. Я любил к ним прислушиваться, потому что мне нравилась противоположность мира, тогда передо мною открывшегося, с холодною прозою мира настоящего; но я смотрел на картины, которые развивались передо мною, как зритель смотрит на интересную драму. Живая игра актёров его увлекает, но между тем он знает, что кулисы бумажные и что герой, покинув сцену, снимет шлем и наденет колпак. Поэтому, когда я затеял ночевать в villa Urgina, я не ожидал никаких приключений, но только хотел возбудить в себе то чувство чудесного, которого искал так жадно. О, сколь жестоко я обманулся!

На другой день, едва лишь смерклось, Владимир, Антонио и я уже шли на ночлег в таинственный palazzo.

Проходя мимо villa Remondi, Антонио споткнулся о камень и упал, разбив головой окно. На шум его падения выбежала молодая девушка со свечою, дочь сторожа. Лицо Антонио было покрыто кровью. Девушка принесла рукомойник и омыла ему лицо.

– Это дурной знак! – сказал, улыбаясь, Антонио.

– Да, – отвечал я, – не лучше ли нам воротиться и отложить до другого раза нашу шалость?

– О нет, нет! – возразил он, – Я не хочу, чтобы вы после думали, что мы, жители Юга, нежнее вас, русских!

Мы пошли далее. Минут через десять нас догнала та самая девушка. Она долго говорила с Антонио вполголоса.

– Что она тебе сказала? – спросил его Владимир, когда девушка удалилась.

– Бедная Пепина, просит меня, чтобы я выхлопотал прощение её брату.

– А кто её брат? – спросил я.

– Какой-то контрабандист, по имени Титта Каннелли.

Я вспомнил рассказ аббата. Воспоминание это очень неприятно на меня подействовало. Мы молча дошли до виллы Urgina. Нам было очень легко влезть на утёс и оттуда посредством верёвки спуститься в слуховое окно. Там мы зажгли одну из принесённых с собою свеч и, нашедши проход из-под крыши в верхний этаж, очутились в просторной зале, убранной по-старинному.

Несколько картин, представлявших мифологические предметы, развешаны были на стенах, мебели обтянуты шёлковою тканью, а пол составлен из разноцветного мрамора. Мы прошли пять или шесть подобных покоев; в одном из них увидели маленькую лестницу и спустились по ней в большую комнату со старинной кроватью под золочёным балдахином.

– Это должна быть спальня старого дон Пьетро, – сказал Антонио, приблизив свечу к стене. – Вот та фигура, о которой тебе говорил аббат!

Между дверью, ведущей на узкую лестницу, и кроватью виден был фреск, представляющий женщину необыкновенной красоты, играющую на гитаре.

– Как она похожа на Пепину! – сказал Владимир.

– Да, – отвечал Антонио, – но у этой в глазах что-то такое зверское. Мне, при взгляде на неё, делается страшно!

Покои рядом были все прекрасно убраны и обтянуты гобеленами. Везде отсвечивали большие зеркала, мраморные столы, золочёные карнизы и дорогие материи.

Пока мы осматривали старинные ткани, другое терялось во мраке, и, когда я нечаянно поднял голову, то мне показалось, что фигуры на потолке шевелятся и что фантастические формы их отделяются от потолка и исчезают в глубине залы.

– Я думаю, мы теперь можем лечь спать, – сказал Владимир. – Ляжем в трёх разных комнатах и завтра поутру расскажем друг другу, что с нами случится в продолжение ночи.

Мне дали спальню дона Пьетро; Владимир и Антонио расположились в двух отдалённых комнатах.

Оставшись один, я разделся, осмотрел свои пистолеты, лёг в старинную кровать под богатый балдахин, накрыл себя штофным одеялом и готовился потушить свечу, как дверь медленно отворилась и вошёл Владимир. Он поставил свечу свою на маленький комод и сказал:

– Я получил письмо от матушки. Она пишет, что обстоятельства её непременно требуют моего присутствия…Меня мучит какое-то предчувствие. Кто знает, увидимся ли мы завтра? Обними меня, мой друг...

Черты лица его переменились, глаза налились кровью и горели, как уголья. Он простёр ко мне руки.

– Поди, поди, Владимир, – сказал я, скрывая своё удивление, – дай бог тебе уснуть и забыть свои предчувствия!

Он что-то проворчал сквозь зубы и вышел.

Между тем глаза мои мало-помалу сомкнулись. Не знаю, что́ я увидел во сне, ибо вскоре с испугом проснулся. В ушах моих раздавались аккорды гитары, и я увидел женщину-фреск, вперившую в меня какой-то нечеловеческий взгляд. В одной руке держала она гитару, другою трогала струны. Я схватил со стола пистолет, но она уронила гитару и упала на колени. Я узнал Пепину.

– Пощадите меня, синьор, – кричала она, – я ничего не хотела у вас украсть; не убивайте меня! После того как я догнала синьора Антонио и с ним говорила, я тихонько пошла за вами и видела, что вы влезли в окно. Но я знала другой вход, ибо этот дом служит иногда убежищем брату моему Титта. Я из любопытства пошла за вами и когда хотела воротиться, то увидела, что в торопливости захлопнула за собою потаённую дверь. Я пришла к вам в комнату и, не смея вас разбудить, стала играть на гитаре, чтобы вы проснулись… Спасите, если можете, моего брата! О, достаньте ему прощение, сжальтесь над его бедною сестрою!

Она обнимала мои колена, и крупные слёзы катились по её щекам. Огненного цвета лента на голове развязалась, и волосы, извиваясь как змеи, упали на её плечи. Она так была прекрасна, что я вскочил с кровати, и уста наши соединились в долгий поцелуй.

Знакомый голос в ближней зале нас пробудил.

– С кем ты там, Пепина?

– Ах, это мой брат! – вскричала девушка и, вырвавшись из моих объятий, убежала прочь.

В комнату вошёл человек в плаще и в шляпе с чёрным пером. Вглядевшись в черты его лица, я в нём узнал моего аббата!

– А, это вы, signor Russo! – сказал он. – Добро пожаловать! Не удивляйтесь перемене моего одеяния. Вы меня видели аббатом, в другой раз увидите трубочистом. Увы, я должен скрываться, пока не получу прощения от правительства... Я вас нарочно зазвал в виллу друга моего дон Пьетро для небольшого дельца. Я нуждаюсь в деньгах, а у меня здесь спрятано множество дорогих вещей.

Он нагнулся под мою кровать, вытащил оттуда большой ящик, и я увидел кучу золотых уборов. Несколько фермуаров были украшены редкими каменьями, и всё работало с таким вкусом, как я никогда еще не видывал. Цена, которую он потребовал, очевидно доказывала, что эти вещи достались ему даром.

Я, раскрыв свой кошелек, отдал деньги разбойнику.

– Благодарю вас, – сказал он и исчез так скоро, что я только слышал, как в стене повернулись потаённые петли, и потом все погрузилось в молчание. Взоры мои нечаянно упали на изображение на стене, и я невольно вздрогнул. Но я превозмог свою боязнь и принялся шарить в ящике. Между разными цепочками, флакончиками и прочими вещицами нашел я одну склянку рококо, величиною с большое яблоко и оправленную в золото с необыкновенным вкусом. Я тщательно завернул её в платок и поставил подле себя на стол.

Во сне я всю ночь видел Пепину и женщину-фреск. И меня беспокоило какое-то болезненное чувство в шее. Я думал, что простудился на сквозном ветру.

Когда я проснулся, солнце уже было высоко, и я спешил отыскать своих товарищей.

Антонио лежал в бреду. Он махал руками и кричал:

– Оставьте меня! Разве я виноват, что Венера – прекраснейшая из богинь?

Я употреблял все силы, чтобы привесть его в себя, как вдруг дверь отворилась, и Владимир, бледный, расстроенный, вбежал в комнату.

– Как, – вскричал он радостно, увидев Антонио, – он жив? Покажи, покажи, куда я его ранил? Слава богу, это был только дурной сон!..

– Друзья мои, – говорил я, – объяснитесь, я ничего не могу понять!

– Вошедши в свою комнату, – сказал Владимир, – я тщательно осмотрел свои пистолеты. Мне удалось отворить заколоченную ставню, и я стал дышать чистым воздухом ночи. Я погрузился в размышления, но лёгкий шорох заставил меня оглянуться. Я увидел в дверях большую белую фигуру. «Кто там?» – закричал я. Фигура испустила жалобный вопль и, как будто на невидимых колесах, приблизилась ко мне. Привидение подняло обе руки, как бы желая завернуть меня в свое покрывало. Я выстрелил, и призрак упал на землю, закричав: «Владимир! Что ты делаешь? Я Антонио!» Я бросился его подымать, кровь била фонтаном из раны. «Владимир, – хрипел он, – я хотел испытать твою храбрость, а ты меня убил!» Я начал кричать, ты прибежал на мой крик; мы оба перенесли Антонио в его комнату...

– Что ты говоришь? – прервал я Владимира.  – Я всю ночь не выходил из спальни. Ты мне прочитал письмо твоей матери и от меня ушел, я остался в постели. К тому ж ты видишь, Антонио жив и здоров. Ты всё это видел во сне!

– Ты сам говоришь во сне! Никогда я к тебе не приходил и не читал тебе никакого письма от матушки!

Тут Антонио встал и к нам подошёл:

–  О чем вы спорите? Вы видите, что я жив. Клянусь честью, что я и не думал стращать Владимира. Когда я остался один, я тоже сначала осмотрел свои пистолеты. Потом я лёг на диван, и глаза мои невольно устремились на расписанный потолок. Звери и птицы странным образом сплетались с цветами, фруктами и разного рода узорами. Мне показалось, что узоры эти шевелятся, я встал и начал прохаживаться по зале. Вдруг что-то сорвалось с карниза и упало на пол. Я услышал за собою шаги. Я оглянулся и увидел золотого грифона величиною с годовалого теленка. Он смотрел на меня умными глазами и повертывал своим орлиным носом. Крылья его были подняты, и концы их свёрнуты в кольца. Я закричал и притопнул ногою. Грифон сказал мне человеческим голосом: «Меня прислал за вами хозяин, чтобы я вас отвез в Грецию. Наши богини опять поспорили за яблоко! Садитесь на меня верхом, я вас мигом привезу в Грецию».

Мысль эта мне так показалась забавна, что я послушался грифона и сел к нему на спину. Он пустился бежать рысью, мы долго ехали по разным коридорам и наконец прибыли в огромную залу, освещённую розовым светом. В конце её возвышался золотой трон, и на нём сидел Юпитер. «Это наш хозяин, дон Пьетро д'Урджина!» – сказал мне грифон. Мало-помалу зала наполнилась. Нимфы, дриады, ореады прогуливались между фавнами, сатирами и пастухами. Богини сбросили с себя покрывала. О мои друзья! Острый летучий огонь в одно мгновение пробежал по всем моим жилам! Я был уверен, что я сам Парис и что мне предоставлено великое решение, от которого пала Троя. В Юноне я узнал Пепину, но она была сто раз прекраснее, нежели когда она вышла ко мне на помощь из виллы Remondi. Она держала в руках гитару и тихонько трогала струны. Я уже протягивал руку, чтобы вручить ей яблоко, но, бросив взгляд на Венеру, внезапно переменил намерение. Венера, приклонив голову к плечу, смотрела на меня с упрёком. Взоры наши встретились, она покраснела и хотела отвернуться, но в этом движении столько было прелести, что я, не колеблясь, подал ей яблоко Между тем Юнона или Пепина подошла ко мне и сказала: «Чтобы ты видел, сколь я уважаю твое беспристрастие, позволь мне дать тебе поцелуй». Она обняла меня прелестными руками и жадно прижала свои розовые губы к моей шее. В ту же минуту я почувствовал в ней сильную боль, которая, однако, тотчас прошла… В одну секунду все боги, богини и нимфы исчезли… Когда я очнулся, то вы оба, друзья мои, стояли подле меня.

Я, обратившись к нему и к Владимиру, сказал им очень сериозно:

– Я вижу, друзья мои, что вы оба бредили нынешнюю ночь. Что касается до меня, то я удостоверился, что все чудесные слухи про этот palazzo не что иное, как выдумка контрабандиста Титта Каннелли. Я сам его видел и с ним говорил. Пойдем со мною, я вам покажу, что я у него купил.

С сими словами я пошел в свою спальню, Антонио и Владимир за мною последовали. Я открыл ящик, всунул в него руку и вытащил человеческие кости! Я их с ужасом отбросил и побежал к столу, на который накануне поставил склянку рококо. Развернув платок, я остолбенел. В нем был череп ребенка. Пустой кошелек мой лежал подле него…

– Как мы сюда попали? – спросил я, обращаясь к Антонио. Но был чрезвычайно бледен, силы его покинули, и он опустился в кресла. Тогда я только заметил, что у него на шее маленькая синяя ранка, как будто от пиявки, но немного более. Я тоже чувствовал слабость и, подошед к зеркалу, увидел у себя на шее такую же ранку, как у Антонио.

У Владимира ранки не было. Но он признался, что когда он выстрелил в белый призрак и потом узнал своего друга, то Антонио умолял его, чтобы он с ним в последний раз поцеловался; но Владимир никак не мог на это решиться, потому что его пугало что-то такое во взгляде Антонио.

Тут кто-то сильно стал стучаться в ворота. Мы увидели полицейского офицера с шестью солдатами.

– Господа! – кричал он снаружи, – отворите ворота; вы арестованы!

Когда офицер вошел в комнату, мы его спросили: за что?

– За то, – отвечал он, – что вы издеваетесь над покойниками и нынешнюю ночь перетаскали все кости из Комской часовни. Один аббат, проходивший мимо, видел, как вы ломали решётку, и сегодня утром на вас донёс.

Мы тщетно протестовали; офицер непременно хотел, чтобы мы шли за ним. К счастью, я увидел комского подесту и призвал его на помощь. Когда я рассказал ему, что́ с нами случилось, он пригласил меня в городской архив.

В архиве подеста раскрыл большой in folio  и прочитал следующее: «Сего 1679 года сентября 20-го дня казнен публично на городской площади разбойник Giorambatista Cannelli, около двадцати лет с шайкою своею наполнявший ужасом окрестности Комо и Милана. Родом он из Комо, лет ему по собственному показанию 50. Пришедши на место казни, он не хотел приобщиться святых тайн и умер не как христианин, а как язычник».

Сверх того, подеста открыл мне, что чёртов дом построен на том самом месте, где некогда находился языческий храм, посвященный Гекате и ламиям. Многие пещеры и подземельные ходы этого храма, как гласит молва, и поныне сохранились. Они ведут глубоко в недра земли, и древние думали, что они имеют сообщение с тартаром. В народе ходит слух, что ламии, или эмпузы, которые имели много сходства с нашими упырями, и поныне ещё бродят около посвящённого им места, принимая всевозможные виды, чтобы заманивать к себе неопытных людей и высасывать из них кровь.

Странно ещё то, что Владимир скоро в самом деле получил письмо от матери, в котором она его просила возвратиться в Россию. Пепина ничего не понимала, когда её спрашивали о её брате Титта. Она говорила, что у неё никогда не бывало брата. На наши вопросы она отвечала, что она действительно вышла из виллы Remondi на помощь к Антонио, но что никогда она нас не догоняла. Никто также ничего не знал о прекрасном дворце дона Пьетро между виллою Remondi и виллою d'Este, и когда я нарочно пошёл его отыскивать, я ничего не нашёл.

Происшествие это сделало на меня сильное впечатление. Я выехал из Комо, оставив Антонио больным. Чрез месяц я узнал в Риме, что он умер от изнеможения. Я сам так был слаб, как будто после сильной и продолжительной болезни; но, наконец, старания искусных врачей возвратили мне, хотя не совсем, потерянное здоровье. Я возвратился в Россию, но каждое воспоминание о пребывании моём в Комо приводило меня в содрогание. Оно повсюду меня преследует, как червь подтачивает мой рассудок, и бывают минуты, что я готов лишить себя жизни, чтобы только избавиться от его присутствия.

По повести А.К.Толстого «Упырь» (рассказ Рыбаренко)

Впервые опубликована в 1841 году под именем Красногорский

Фотография: Shutterstock.com

Теги: