Михаил Загоскин (1789–1852) прославился в начале 1830-х годов как автор первых в России исторических романов. В 1834 году под влиянием мистической прозы Гоголя выпустил том готических повестей о бесах и привидениях «Вечер на Хопре». Вот один из сюжетов.

Концерт бесов

– Если кто-нибудь из вас, господа, живал постоянно в Москве, – начал так рассказывать Черёмухин, – то, верно, заметил, что публичные маскарады, в которых не танцевали, а душились и давили друг друга, были зимой 1796 года любимой забавою всей московской публики.

В числе их самых неизменных посетителей был один молодой человек, также приезжий, но только не из провинции. Иван Николаевич Зорин, мой приятель, долго жил в Италии, любил страстно музыку и всегда говорил об италиянской опере с восторгом, который превращался почти в безумие, когда речь доходила до оперной примадонны Неаполитанского театра. Он называл её в разговорах Лауреттою.

Я служил ещё тогда в гвардии. Желая воспользоваться последними днями отпуска, я провёл всю масленицу самым беспутным образом, а в воскресенье приехал ранее обыкновенного в публичный маскарад в Петровский театр. Народу была бездна. Музыка, шумные разговоры, пискотня масок, ослепительный свет от хрустальных люстр, пестрота нарядов, оглушающий гул толпы… Желая перевести дух, я стал искать, где бы присесть и пооглядеться. Вдруг кто-то назвал меня по имени; обернулся, гляжу – высокий мужчина, в красном домино и маске, манит меня к себе рукою.

– Садись подле меня! Да что ж ты на меня смотришь? Неужели не узнал по голосу? – сказал человек в красном домино, приподымая свою маску.

Я невольно отскочил назад… Боже мой! Так точно, это Зорин! Это его черты!.. Но… Нет, нет!.. Живой человек не может иметь такого лица!

– Что ты? – спросил он со странною улыбкою. – Уж не находишь ли ты, что я переменился? О, если б ты знал, как я счастлив!.. Она здесь! – продолжал мой приятель, поглядывая с робостию вокруг себя.

– Она?.. Кто она?

– Лауретта. О, как она меня любит! Она покинула свою милую родину, не побоялась наших трескучих морозов, забыла всё, – живая легла в эту обширную, холодную могилу, которую мы называем нашим отечеством, – и всё это для того, чтобы увидеться опять со мною!

– Уж не слишком ли ты прославляешь этот подвиг! – прервал я его. – Твоя Лауретта, не погневайся, не первая италиянская певица, которую мы здесь видим; и если она будет давать концерт…

– Да! Один и последний. Пусть она обворожит всю Москву, поразогреет хотя на минуту наши ледяные души, а потом умрёт для всех, кроме меня… Я отдал ей мою душу, теперь я весь её… Весь!

Я слушал его с чувством ужаса и отвращения. Дикий огонь его сверкающих глаз, этот неистовый, безумный восторг – и бледное, иссохшее лицо мертвеца!..

…Прошло более трёх месяцев с тех пор, как я оставил Москву. Я совсем забыл об этом разговоре с Зориным. Однажды, пробегая какой-то иностранный журнал, я попал на статью, в которой извещали, что примадонна Неаполитанского театра Лауретта Бальдуси умерла в последних числах февраля месяца в собственной своей вилле близ Портичи.

«Лауретта! – повторил я невольно. – Да это та самая певица! Но как же она могла умереть в последних числах февраля близ Неаполя, когда почти в то же самое время была у нас в Москве, в маскараде?.. Что за вздор!..»

Я написал к одному из московских приятелей, чтоб он уведомил меня, здоров ли Зорин и не слышно ли чего-нибудь о женитьбе его с одной иностранкою.

В ответе уведомляли меня, что на первой неделе Великого Поста, поутру в субботу, нашли Зорина без чувств на Петровской площади близ театра, и что он был при смерти болен.

Я стал искать его везде и неожиданным образом увиделся с ним в одном доме. Не дожидаясь моей просьбы, Зорин рассказал своё чудное приключение, которое началось в ротонде Петровского театра и кончилось там же.

«Ты, верно, не забыл, – сказал он мне, – что я в последний раз виделся с тобою накануне великого поста, в маскараде. Когда на хорах протрубили полночь, я заметил Лауретту. «Ступай сейчас домой, – сказала она мне, – а в пятницу приходи сюда пешком один, часу в двенадцатом ночи. Здесь будет репетиция концерта, который я даю в субботу. Если же ты меня не послушаешься, а особливо когда пустишь к себе приятеля, с которым сидел сейчас вместе и которому рассказал то, о чем бы должен был молчать, то мы никогда не увидимся ни в здешнем, ни в другом мире».

В течение двух лет, проведённых мною в Неаполе, я успел привыкнуть к капризам Лауретты. А посему, как ни странны казались мне её требования, я не дозволил себе никакого замечания».

«Не знаю, как дожил я до пятницы, – продолжал Зорин. – В последний день мне не только не шла еда на ум, но я не мог даже выпить чашку чаю. Голова моя пылала, кровь кипела в жилах. В половине двенадцатого часа я накинул на себя шинель и отправился. Не прошло и четверти часа, как я пробежал всю Пречистенку, Моховую и вышел на площадь Охотного ряда. Подошёл к главному подъезду Петровского театра. Подле дверей стоял с фонарём дряхлый сторож, он махнул мне рукою и повёл вперёд по тёмным коридорам. Мы вошли наконец в ротонду. Во всех люстрах и канделябрах горели свечи. Деревянный помост был уставлен пюпитрами – всё было приготовлено для концерта. В первых рядах кресел сидело человек тридцать или сорок.

– Позвольте вас спросить, – сказал я моему соседу, – ведь это всё любители музыки и артисты, которых пригласила сюда госпожа Бальдуси?

– Точно так.

– А кто этот молодой человек в простом немецком кафтане и с такой выразительной физиономиею, вон тот, в первом ряду с краю?

– Это Моцарт.

– Какой Моцарт? Да он года четыре как умер.

– Извините! Он умер пять лет тому назад… Рядом с ним сидят Чимароза и Гендель, а позади Рамо и Глюк. А вон, видите, в тёмном уголку? Это Жан-Жак Руссо, знаток и любитель музыки.

– Да что ж это значит? – прервал я соседа, как вдруг увидел, что это давнишний мой знакомый, старик Волгин. – Однако ж позвольте! Да ведь вы, кажется, лет шесть тому назад умерли?

– Статься может. А вы когда изволили скончаться?

– Кто? Я?.. Помилуйте! Да я жив.

– Вы живы?.. Ну это странно, очень странно! – сказал покойник, пожимая плечами.

Вдруг по всей зале раздались громкие рукоплескания, и Лауретта в маске и чёрном венецияне появилась на концертной сцене. Вслед за ней тянулся длинный ряд музыкантов – и каких, мой друг!.. Журавлиные шеи с собачьими мордами; туловища быков с воробьиными ногами; петухи с козлиными ногами; козлы с человеческими руками – одним словом, никакое беспутное воображение, никакая сумасшедшая фантазия не только не создаст, но даже не представит себе по описанию таких гнусных и безобразных чудовищ. Особенно же казались мне отвратительными те, у которых были человеческие лица, если можно так назвать хари, в которых все черты были так исковерканы, что, кроме главных признаков человеческого лица, всё прочее ни на что не походило.

Началось настраиванье инструментов; большая часть музыкантов была недовольна своими, но более всех шумел контрабасист с медвежьим рылом.

– Что это за лубочный сундук! – ревел он. – Помилуйте, синьора Бальдуси, неужели я буду играть на этом гудке?

Лауретта молча указала на моего соседа; контрабасист взял бедного Волгина за шею и втащил на помост; потом поставил его головою вниз, одной рукой обхватил обе его ноги, а другой начал водить по нем смычком – и густые звуки контрабаса загремели под сводом ротонды.

Капельмейстер поднял кверху сглоданную бычачью кость, махнул, и весь оркестр грянул увертюру из «Волшебной флейты». После довольно усиленного аплодисмента вышла вперёд Лауретта и, не снимая маски, запела совершенно незнакомую для меня арию. Слова были престранные: умирающая богоотступница прощалась с своим любовником. Где я найду слов, чтоб описать тебе ту неизъяснимую тоску, которая сжала моё бедное сердце?..

Несколько голосов закричали: «Синьора Бальдуси! Покажитесь нам, снимите вашу маску!»

Лауретта повиновалась; маска упала к ее ногам… и что ж я увидел?..  Вместо юного, цветущего лица – иссохшую мёртвую голову!!! «Ах, какие прелести! – кричали зрители с восторгом. – Посмотрите, какой череп, – точно из слоновой кости!.. А ротик, ротик! чудо! до самых ушей!.. Ах, как мило она оскалила на нас свои зубы!.. Какие кругленькие ямочки вместо глаз!.. Ну красавица!»

– Синьора Бальдуси, – сказал Моцарт, вставая с своего места, – потешьте нас: спойте нам Blondina in gondoletta.

– Да это невозможно, синьор Моцарт, – прервал капельмейстер. – Blondina in gondoletta синьора Бальдуси поёт с гитарою, а здесь нет этого инструмента.

– Вы ошибаетесь, – прошептала Лауретта, указывая на меня. – Гитара перед вами.

– А что, подайте-ка мне его сюда! – сказал капельмейстер. – Из него выйдет порядочная гитара!

Трое зрителей схватили меня и передали капельмейстеру. В полминуты он оторвал у меня правую ногу, ободрал её со всех сторон и, оставя одну кость и сухие жилы, начал их натягивать, как струны. Не могу описать тебе нестерпимой боли, но, когда Лауретта взяла из рук его мою бедную ногу и костяные её пальцы пробежали по натянутым жилам, я позабыл всю боль. Лауретта запела свою каватину. И вдруг взяла фальшивый аккорд… Ах, мой друг! Мне показалось, что череп мой рассёкся на части, что меня начали пилить по частям тупым ножом…

Кто-то закричал: «Выкиньте на улицу этот изломанный инструмент!» Вслед за сим раздался хохот и рукоплескания.

…Я очнулся уже на другой день. Говорят, меня нашли на площади подле театра. Теперь всё для меня ясно. Лауретта являлась мне после своей смерти: она умерла в Неаполе; а я, как видишь, мой друг, я жив ещё», – примолвил с глубоким вздохом мой бедный приятель.

***

– Да это курам на смех! – воскликнули собеседники Черёмухина. – Воля твоя, какой чёрт не хитёр, а, верно, и ему не придёт в голову сделать из одного человека контрабас, а из другого – гитару.

– А я не сомневаюсь, что мы можем иногда после смерти показываться тем, которых любили на земле.

– И, полно, братец, да этак бы и числа не было выходцам с того света!

– Напротив, – продолжал Черёмухин, – эти случаи должны быть очень редки. Я уверен, что мы после смерти можем показываться только тем, кого любили не по рассудку, но по какому-то сродству душ… Не знаю, удастся ли мне изъяснить примером. Всякий музыкальный инструмент заключает в себе способность издавать звуки точно так же, как тело наше – способность жить и действовать. Положите на фортепьяно другой инструмент, да хоть гитару, а на одну из струн её – клочок бумаги; потом начните перебирать на фортепиано все клавиши; бумажка будет спокойно лежать; пока не дотронешься до нужной клавиши – то в то же самое мгновение струна зазвучит, и бумажка слетит долой; следовательно, по какому-то непонятному сочувствию мёртвый инструмент отзовётся на голос живого…

(Сокращения сделаны редакцией.)

Фото © Shutterstock.com

Теги: , , ,