shutterstock_131819711В то время я работал лифтёром в «Эмпайр-отеле», высоченном здании на углу Бат-стрит, которое со своими чередующимися полосами красного и белого кирпича смахивает на свиную грудинку. Отслужив в армии, я уволился с хорошей характеристикой и как раз благодаря этому и сумел заполучить такую должность.

Отель представлял собой крупное акционерное предприятие, в его управляющем совете заседали отставные офицеры и другие джентльмены, которые вложили в отель какие-то деньги и ничем другим не занимались. Среди них оказался и мой последний полковой командир, человек, если ему не перечить, добродушный и покладистый. Когда я обратился к нему по поводу работы, он сразу сказал:

– Моул, ты как раз тот, кто нужен в нашем большом отеле. Солдаты – народ вежливый и трудолюбивый, да и публике они нравятся почти так же, как моряки. Мы как раз увольняем нашего лифтёра, вот ты и займёшь его место.

Работа пришлась мне по душе, зарплата вполне устраивала, так что я проработал там целый год. Работал бы и дальше, если бы не события, о которых я и хочу рассказать.

Лифт у нас был гидравлический и совсем не походил на те расхлябанные птичьи клетки, что со скрипом ползают в шахте туда-сюда, постоянно грозя сломать тебе шею. Наш двигался плавно, как по маслу, управлять им смог бы даже ребёнок, а находиться в нём было не опаснее, чем на твёрдой земле. Вместо сплошной рекламы, как в омнибусах, у нас там стояли зеркала, и одетые в вечерние платья леди, пока я спускал их вниз, смотрелись в них, подкрашивая губы и поправляя свои причёски. Как в небольшой гостиной, там были красные вельветовые пуфики, на которых можно было посидеть и отдохнуть, пока вас плавно, как на птичьих крыльях, возносят или опускают.

Все приходившие или уходившие гости время от времени пользовались лифтом. Среди них попадались и французы, так они называли лифт «ассансер» – ну, для ихнего языка это, наверно, звучит вполне пристойно. Но вот почему американцы, которые при желании умеют сносно объясниться по-английски и к тому же норовят всё делать быстрее других, тратили время и силы, обзывая лифт «элевейтором», меня ставило в тупик.

Я дежурил в лифте с полудня до полуночи. К этому времени весь народ уже успевал вернуться из театров и с вечеринок, а опоздавшим приходилось подниматься пешочком по лестнице, потому что свою работу я заканчивал. С утречка до моего прихода с лифтом управлялся один из носильщиков, но до двенадцати почти никто туда не заходил, да и до двух особой сутолоки не было. Зато потом начиналась горячая пора, когда гости пёрли без конца, и электрический звонок гонял меня с этажа на этаж, как на пожар. А дальше, во время обеда, снова наступала передышка, когда я, устроившись поудобнее, почитывал газетки, жалея только, что курить в лифте запрещено. Кстати, запрет относился не только ко мне, так что часто приходилось просить важных джентльменов не нарушать установленные правила. Между прочим, с английскими джентльменами проблемы возникали редко. Не то что с высокомерными толстосумами, у которых сигара словно приклеена к губе.

У меня острый глаз и хорошая память на лица, так что уже скоро я узнавал всех постояльцев, и им не приходилось даже называть свой этаж.

Шёл ноябрь, когда в «Эмпайр-отель» прибыл полковник Саксби. Я сразу приметил его, потому что никто бы не усомнился, что это человек военный. Полковник выглядел лет на пятьдесят и был высокий, худощавый, с ястребиным носом, острым взглядом, седыми усами и скованной из-за простреленного колена походкой. Особо привлёк моё внимание шрам от сабельного удара, пересекавший правую половину его лица.

Доставляя его на четвёртый этаж, я размышлял о том, как сильно отличаются офицеры друг от друга. Полковник Саксби ростом и худобой напомнил мне телеграфный столб, тогда как мой старый полковой командир походил скорее на бочонок в униформе, хотя всё равно был храбрым солдатом и в то же время джентльменом.

Номер 210, который занимал полковник Саксби, располагался как раз напротив стеклянной двери лифта, так что каждый раз, когда я оказывался на четвёртом этаже, мой взгляд упирался в эти цифры. Полковник ежедневно поднимался на лифте, но никогда не спускался вниз до того дня… Впрочем, об этом чуть погодя.

Иногда, когда мы оставались в лифте наедине, он со мной разговаривал. Он сразу поинтересовался, в каком полку я служил, и заметил, что знает тамошних офицеров. Но не могу сказать, что с ним приятно было беседовать. Какой-то он был слишком замкнутый и вроде как глубоко погружённый в собственные мысли. В лифте он ни разу не присел. Были там люди или нет, он, прямой как штык, неизменно стоял под лампочкой, освещавшей его бледное лицо и изуродованную шрамом щёку.

Однажды в феврале полковник не появился в обычное время. Я обратил на это внимание, потому что он всегда был точен как часы, но решил, что он куда-то уехал на пару дней. Сколько раз я потом ни останавливался на четвёртом этаже, дверь номера 210 была закрыта, и я уверился, что он отсутствует, потому что обычно он держал дверь открытой. Но в конце недели я услышал, как горничная говорила, что полковник Саксби болен, – тут-то мне и стало понятно, отчего он так долго не показывался.

В тот вторник я целый вечер был занят по горло. Народ сновал вверх и вниз сплошным потоком. Приближалась полночь, и я уже собирался выключить в лифте свет, запереть дверь и оставить ключ в дежурке для своего утреннего сменщика, как вдруг зазвенел электрозвонок. Взглянув на табло, я обнаружил, что меня вызывает четвёртый этаж. Когда я вернулся в лифт, как раз пробило двенадцать.

Минуя второй и третий этажи, я с удивлением прикидывал, кто бы мог позвонить так поздно, и, наконец, решил, что это кто-то из новеньких, который ещё не знает правил этого отеля. Однако когда лифт остановился на четвёртом этаже и я открыл дверь, то увидел полковника Саксби в тёплой накидке. Дверь его номера была уже закрыта, так что я хорошо различил на ней цифры 210. Я-то считал, что он болен и лежит в постели, да он и выглядел больным, но был полностью одет, и даже с фуражкой на голове.

Интересно, с чего это вдруг человек, провалявшийся в постели десять дней, решил выйти на улицу зимой в полночь? По-моему, он меня толком даже не заметил, а я, отправив лифт вниз, внимательно посмотрел на него. Он, как всегда, стоял под лампой. Тень от козырька фуражки закрывала верхнюю половину его лица, а нижняя казалась смертельно бледной, причём шрам на щеке выглядел ещё белее.

– Рад, что вам стало лучше, сэр, – произнёс я, но он ничего не ответил, и я не решился больше с ним заговаривать. Он высился как статуя в своей форменной накидке, и у меня полегчало на душе, когда мы приехали вниз и я открыл дверь, чтобы он вышел из лифта в холл. Я отдал ему честь, и он прошёл мимо меня, направляясь к выходу.

– Полковник хочет выйти, – обратился я к привратнику, который стоял и пялился на нас. Тот открыл входную дверь, и полковник Саксби шагнул наружу в снежную ночь.

– Что-то он какой-то странный, – сказал привратник.

– Это точно, – согласился я. – Мне тоже не нравится его вид. Похоже, он не в себе. Он, видать, сильно болен, ему бы лежать в постели, а он идёт куда-то на ночь глядя.

– Ну, накидка-то у него тёплая. Может, он идёт на бал-маскарад, и там, под накидкой, у него какой-то костюм? – попытался пошутить привратник. Но, хотя мы и не решались в этом признаться, всё это казалось нам очень странным. И тут вдруг громко зазвенел звонок у входной двери.

– Нет уж, на сегодня с меня хватит, – заявил я и на этот раз в самом деле выключил свет.

Между тем Джо открыл дверь, и в отель вошли два джентльмена, в которых я мигом распознал докторов. Один из них был высокий, а другой низенький и дородный, и оба они направились к лифту.

– Прошу прощения, джентльмены, но по правилам лифт после полуночи не работает.

– Чепуха! – воскликнул дородный джентльмен. – Прошла только пара минут после двенадцати, а речь идёт о жизни и смерти. Немедленно отвезите нас на четвёртый этаж.

Перевод с английского Бориса Косенкова

Фотография — shutterstock.com ©

Продолжение читайте в мартовском номере (№3, 2015) журнала «Чудеса и приключения»

Теги: , ,