Один из самых известных исторических романов – «Князь Серебряный» Алексея Константиновича Толстого (1817–1875), посвящённый временам Ивана Грозного. Среди персонажей – глава опричников князь Афанасий Вяземский. Он без ума влюблён в Елену, суженую отважного князя Серебряного. Чтобы избежать посягательств злобного опричника, ей пришлось выйти замуж за старого боярина Морозова.

Приводим три колоритных эпизода из романа, в которых Вяземский ищет помощи у колдуна-мельника.

Глава «Колдовство» (фрагмент)

Месяц взошёл на небо, звёзды ярко горели. Полуразвалившаяся мельница и шумящее колесо были озарены серебряным блеском.
Вдруг раздался конский топот, и вскоре повелительный голос закричал под самой мельницей:

– Эй, колдун!

Казалось, новый приезжий не привык дожидаться, ибо, не слыша ответа, он закричал ещё громче:

– Эй, колдун! Выходи, не то в куски изрублю!

Послышался голос мельника:

– Тише, князь, тише, батюшка, я сейчас к тебе выйду, батюшка, дай только сундук запереть.

– Я те дам сундук запирать, чёртова кочерга! – закричал тот, которого мельник назвал князем, – коли ты меня морочишь, лучше бы тебе на свет не родиться. Ещё не выдумано, не придумано такой казни, какую я найду тебе!

– Батюшка, умилосердись! Что ж мне делать, старику? Что увижу, то и скажу, что после случится, в том один Бог властен! А если твоя княжеская милость меня казнить собирается, так лучше я и дела не начну!

– Ну, ну, старик, не бойся, я пошутил.

Проезжий привязал лошадь к дереву. Он был высокого роста и, казалось, молод. Месяц играл на запонках его однорядки. Золотые кисти мурмолки (высокая шапка из атласа, бархата или парчи с меховыми отворотами. – Ред.) болтались по плечам.

– Колдун, – продолжал князь, смягчая свой голос, – помоги мне! Одолела меня любовь, змея лютая! Уж чего я не делал! Целые ночи перед иконами молился! Не вымолил себе покою. Бросил молиться, стал скакать и рыскать по полям с утра до ночи, не одного доброго коня заморил, а покоя не выездил! Стал гулять по ночам, выпивал ковши вина крепкого, не запил тоски, не нашёл себе покоя в похмелье! Махнул на всё рукой и пошёл в опричники. Стал гулять за царским столом с Грязными, с Басмановыми! Сам хуже их злодействовал, разорял сёла и слободы, увозил жён и девок, а не залил кровью тоски моей! Боятся меня и земские, и опричники, жалует царь за молодечество, проклинает народ православный. Имя князя Афанасья Вяземского стало так же страшно, как имя Малюты Скуратова! Вот до чего довела меня любовь, погубил я душу мою! Да что мне до неё! Во дне адовом не будет хуже здешнего! Ну, старик, чего смотришь мне в глаза? Али думаешь, я помешался? Не помешался Афанасий Иваныч; крепка голова, крепко тело его! Тем-то и ужасна моя мука, что не может извести меня!

Мельник слушал князя и боялся. Он опасался его буйного нрава, опасался за жизнь свою.

– Что ж ты молчишь, старик? али нет у тебя зелья, али нет корня какого приворотить её? Говори, высчитывай, какие есть чародейные травы? Да говори же, колдун!

– Батюшка, князь Афанасий Иванович, как тебе сказать? Всякие есть травы. Есть колюка-трава, сбирается в Петров пост. Обкуришь ею стрелу – промаху не дашь. Есть тирлич-трава, на Лысой горе, под Киевом, растёт. Кто её носит на себе, на того ввек царского гнева не будет. Есть ещё плакун-трава, вырежешь из корня крест да повесишь на шею, все тебя будут как огня бояться!

Вяземский горько усмехнулся.

– Меня уж и так боятся, – сказал он, – не надо мне плакуна твоего. Называй другие травы.

– Есть ещё адамова голова, коло болот растёт, разрешает роды и подарки приносит. Есть голубец болотный; коли хочешь идти на медведя, выпей взвару голубца, и никакой медведь тебя не тронет. Есть ревенка-трава; когда станешь из земли выдёргивать, она стонет и ревёт, словно человек, а наденешь на себя – никогда в воде не утонешь.

– А боле нет других?

– Как не быть, батюшка, есть ещё кочедыжник, или папоротник; кому удастся сорвать цвет его, тот всеми кладами владеет. Есть иван-да-марья; кто знает, как за неё взяться, тот на первой кляче от лучшего скакуна удерёт.

– А такой травы, чтобы молодушка полюбила постылого, не знаешь?

Мельник замялся.

– Не знаю, батюшка, не гневайся, родимый, видит Бог, не знаю.

– А такой, чтобы свою любовь перемочь, не знаешь?

– И такой не знаю, батюшка; а вот есть разрыв-трава: когда дотронешься ею до замка али до двери железной, так и разорвёт на куски!

– Пропадай ты с своими травами! – сказал гневно Вяземский и устремил мрачный взор свой на мельника. Мельник опустил глаза и молчал.

– Старик! – вскричал вдруг Вяземский, хватая его за ворот, – подавай мне её! Слышишь? Подавай её, подавай её, леший! Сейчас подавай!

И он тряс мельника за ворот обеими руками. Мельник подумал, что настал последний час его.

Вдруг Вяземский выпустил старика и повалился ему в ноги.

– Сжалься надо мной! – зарыдал он. – Излечи меня! Я задарю тебя, озолочу тебя, пойду в кабалу к тебе! Сжалься надо мной, старик!

Мельник ещё более испугался:

– Князь, боярин! Что с тобой? Опомнись! Это я, Давыдыч, мельник!… Опомнись, князь!

– Не встану, пока не излечишь!

– Князь! князь! – сказал дрожащим голосом мельник, – пора за дело. Время уходит, вставай! Теперь темно, не видал я тебя, не знаю, где ты! Скорей, скорей за дело!

Князь встал.

– Начинай, – сказал он, – я готов.

Оба замолчали. Всё было тихо. Только колесо, освещённое месяцем, продолжало шуметь и вертеться. Где-то в дальнем болоте кричал дергач. Сова завывала порой в гущине леса. Старик и князь подошли к мельнице.

– Смотри, князь, под колесо, а я стану нашёптывать.

Старик прилёг к земле и, ещё задыхаясь от страха, стал шептать какие-то слова. Князь смотрел под колесо. Прошло несколько минут.

– Что видишь, князь?

– Вижу, будто жемчуг сыплется, будто червонцы играют.

– Будешь ты богат, князь, будешь всех на Руси богаче!

Вяземский вздохнул.

– Смотри ещё князь, что видишь?

– Вижу, будто сабли трутся одна о другую, а промеж них как золотые гривны!

– Будет тебе удача в ратном деле, боярин, будет счастье на службе царской! Только смотри, смотри ещё! Говори, что видишь?

– Теперь сделалось темно, вода помутилась. А вот стала краснеть вода, вот почервонела, словно кровь. Что это значит?

Мельник молчал.

– Что это значит, старик?

– Довольно, князь. Долго смотреть не годится, пойдём!

– Вот потянулись багровые нитки, словно жилы кровавые; вот будто клещи растворяются и замыкаются, вот…

– Пойдём, князь, пойдём, будет с тебя!

– Постой! – сказал Вяземский, отталкивая мельника, – вот словно пила зубчатая ходит взад и вперёд, а из-под неё словно кровь брызжет!

Мельник хотел оттащить князя.

– Постой, старик, мне дурно, мне больно в составах… Ох, больно!

Князь сам отскочил. Казалось, он понял своё видение.

Долго оба молчали. Наконец, Вяземский сказал:

– Хочу знать, любит ли она другого!

– А есть ли у тебя, боярин, какая вещица от неё?

– Вот что нашёл я у калитки!

Князь показал голубую ленту.

– Брось под колесо!

Князь бросил. Мельник вынул из-за пазухи глиняную сулею.

– Хлебни! – сказал он, подавая сулею князю.

Князь хлебнул. Голова его стала ходить кругом, в очах помутилось.

– Смотри теперь, что видишь?

– Её, её!

– Одною?

– Нет, не одну! Их двое: с ней русый молодец в кармазинном кафтане, только лица его не видно… Постой! Вот они сплываются… всё ближе, ближе… Анафема! они целуются! Анафема! будь ты проклят, колдун, будь проклят, проклят!

Князь бросил мельнику горсть денег, оторвал от дерева узду коня своего, вскочил в седло – и застучали в лесу конские подковы. Потом топот замер в отдалении, и лишь колесо в ночной тиши продолжало шуметь и вертеться.

Глава «Заговор на кровь» (фрагмент)

Опричники стали стучать в мельницу и в камору. Долго стук их и крики оставались без ответу. Наконец, в каморе послышался кашель, из прорубленного отверстия высунулась голова мельника.

– Кого это Господь принёс в такую пору? – сказал старик, кашляя так тяжело, как будто бы готовился выкашлять душу.

– Выходи, колдун, выходи скорее кровь унять! Боярин князь Вяземский посечён саблей!

– Какой боярин? – спросил старик, притворяясь глухим.

– Ах ты, бездельник! Ещё спрашивает: какой? Ломайте двери, ребята!

– Постойте, кормильцы, постойте! Сам вый­ду, зачем ломать? Сам выйду… Виноват, туг на ухо, иного сразу не пойму!

– Ну, ну, разговорился! Иди сюда, смотри: вишь как кровь бежит. Что, можно унять?

– А вот посмотрим, родимые! Эх, батюшки-светы! Да кто ж это так секанул-то его? Вот будь на полвершка пониже, как раз бы висок рассёк! Ну, соблюл его Бог! А здесь-то? Плечо мало не до кости прорубано! Эх, должно быть, ловок рубиться, кто так хватил его милость!

– Можно ль унять кровь, старик?

– Трудно, кормилец, трудно. Сабля-то была наговорная! Ишь, как руда точится! – продолжал мельник. – Ну как её унять? Кабы сабля была не наговорная, можно б унять, а то теперь… оно, пожалуй, и теперь можно, только я боюсь. Как стану нашёптывать, язык у меня отымется!

– Истома! – сказал опричник одному холопу, – подай сюда кошель с червонцами. На тебе, старик, горсть золотых! Коль уймёшь руду, ещё горсть дам; не уймёшь – дух из тебя вышибу!

– Спасибо, батюшка, спасибо! Награди тебя Господь и все святые угодники! Нечего делать, кормильцы, постараюсь, хоть на свою голову, горю пособить. Отойдите, родимые, дело глаза боится!

Опричники отошли. Мельник нагнулся над Вяземским, перевязал ему раны, прочитал «Отче наш», положил руку на голову князя и начал шептать:

«Ехал человек стар, конь под ним кар, по ристаням, по дорогам, по притонным местам. Ты, мать, руда жильная, жильная, телесная, остановись, назад воротись. Стар человек тебя запирает, на покой согревает. Как коню его воды не стало, так бы тебя, руда-мать, не бывало. Пух земля, одна семья, будь по-моему! Слово моё крепко!»

По мере того как старик шептал, кровь текла медленнее и с последним словом совсем перестала течь. Вяземский вздохнул, но не открыл глаз.

– Подойдите, отцы родные, – сказал мельник, – подойдите без опасенья; унялась руда, будет жив князь; только мне худо… вот уж теперь замечаю, язык костенеет!

Опричники обступили князя. Месяц освещал лицо его, бледное как смерть, но кровь уже не текла из ран.

– И впрямь унялась руда! Вишь, старичина не ударил лицом в грязь! На тебе твои золотые! – сказал старший опричник.

Глава «Заговор на железо» (фрагмент)

Вяземский задумался.

– Старик! – сказал вдруг он, – умеешь ты сабли заговаривать?

– Как не уметь, умею. Да тебе на что, батюшка? Чтобы рубила сабля али чтоб тупилась от удара?

– Вестимо, чтобы рубила, леший!

– А то, бывает, заговаривают вражьи сабли, чтобы тупились али ломались о бронь…

– Мне не вражью саблю заговаривать, а свою. Я буду биться на поле, так надо мне во что бы ни стало супротивника убить, слышишь?

– Слышу, батюшка, слышу! Как не слышать! – И старик начал про себя думать: «С кем же это он будет биться? Кто его враги? Уж не с Басмановым ли? Навряд ли! Он сейчас о нём отзывался презрительно, а князь не такой человек, чтоб умел скрывать свои мысли. С боярином Морозовым? Он за похищение жены мог вызвать Вяземского. Правда, он больно стар, да и в судном поединке дозволяется поставить вместо себя другого бойца. Стало быть, – расчёл мельник, – князь будет биться или с Морозовым, или с наймитом его». – Дозволь, батюшка, – сказал он, – воды зачерпнуть, твоего супостата посмотреть!

– Делай как знаешь, – возразил Вяземский и сел в раздумье на сваленный пень.

Мельник вынес из каморы бадью, опустил её под самое колесо и, зачерпнув воды, поставил возле князя.

– Эх, эх, – сказал он, нагнувшись над бадьёй и глядя в неё пристально, – видится мне твой супротивник, батюшка, только в толк не возьму! Больно он стар… А вот и тебя вижу, батюшка, как ты сходишься с ним…

– Что ж? – спросил Вяземский, тщетно стараясь увидеть что-нибудь в бадье.

– Ангелы стоят за старика, – продолжал мельник таинственно и как бы сам удивлённый тем, что он видит, – небесные силы стоят за него; трудно будет заговорить твою саблю!

– А за меня никто не стоит? – спросил князь с невольною дрожью.

Мельник смотрел всё пристальнее, глаза его сделались совершенно неподвижны; казалось, он, начав морочить Вяземского, был поражён действительным видением и ему представилось что-то страшное. – И у твоей милости, – сказал он шёпотом, – есть защитники… А вот теперь уж ничего не вижу, вода потемнела!

Он поднял голову, и Вяземский заметил, что крупный пот катился со лба его.

– Есть и у тебя защитники, батюшка, – прошептал он боязливо. – Можно будет заговорить твоё оружие.

– На… – сказал князь, вынимая из ножен тяжёлую саблю, – на, заговаривай!

Мельник перевёл дух, разгрёб руками яму и вложил в неё рукоять сабли. Затоптав землю, он утвердил лезвие остриём вверх и начал ходить кругом, причитывая вполголоса:

– Выкатило солнышко из-за моря Хвалынского, восходил месяц над градом каменным, а в том граде каменном породила меня матушка и, рожая, приговаривала: будь ты, моё дитятко, цел-невредим – от стрел и мечей, от бойцов и борцов. Опоясывала меня матушка мечом-кладенцом. Ты, мой меч-кладенец, вертись и крутись, ты вертись и крутись, как у мельницы жернова вертятся, ты круши и кроши всяку сталь и уклад, и железо, и медь; пробивай, прорубай всяко мясо и кость; а вражьи удары чтобы прядали от тебя, как камни от воды, и чтобы не было тебе от них ни царапины, ни зазубрины! Заговариваю раба Афанасья, опоясываю мечом-кладенцом. Чур, слову конец, моему делу венец!

Он вытащил саблю и подал её князю, отряхнув с рукояти землю и бережно обтерев её полою. – Возьми, батюшка, князь Афанасий Иваныч. Будет она тебе служить, лишь бы супротивник твой свою саблю в святую воду не окунул!

– А если окунёт?

– Что ж делать, батюшка! Против святой воды наговорное железо не властно. Только, пожалуй, и этому пособить можно. Дам я тебе голубца болотного, ты его в мешочке на шею повесь, так у ворога своего глаза отведёшь.

– Подавай голубец! – сказал Вяземский.

– Изволь, батюшка, изволь; для твоей княжеской милости и голубца не пожалею.

Старик сходил опять в камору и принёс князю что-то зашитое в тряпице. – Дорого оно мне досталось, – сказал он, как бы жалея выпустить из рук тряпицу, – трудно его добывать. Как полезешь за ним не в урочный час в болото, такие на тебя нападут страхи, что господи упаси!
Князь взял зашитый предмет и бросил мельнику мошну с золотыми.

– Награди Господь твою княжескую милость! – сказал старик, низко кланяясь. – Только, батюшка, дозволь ещё словцо тебе молвить: теперь уже до поединка-то в церковь не ходи, обедни не слушай; не то, чего доброго, и наговор-то мой с лезвия соскочит.

Вяземский ничего не отвечал и направился было к месту, где привязал коня, но вдруг остановился.

– А можешь ты, – сказал он, – наверно узнать, кто из нас жив останется?

Мельник замялся.

– Да, должно быть, ты, батюшка! Как тебе живу не остаться! Я тебе и прежде говаривал: не от меча твоей милости смерть написана!

– Посмотри ещё раз в бадью!

– Что ж ещё смотреть, батюшка! Теперь ничего не увидишь, и вода-то уж помутилась.

– Зачерпни свежей воды, – сказал Вяземский повелительно.

Мельник повиновался нехотя.

– Ну, что там видно? – спросил князь нетерпеливо.

Старик с приметным отвращением нагнулся над бадьёю.

– Ни тебя не видно, батюшка, ни супротивника твоего! – сказал он, бледнея. – Видна площадь, народу полна; много голов на кольях торчит; а в стороне костёр догорает и человеческие кости к столбу прикованы!

– Чьи головы на кольях торчат? – спросил Вяземский, пересиливая невольный страх.

– Не вижу, батюшка, всё опять помутилось; один костёр ещё светится да кости чьи-то висят у столба!

Мельник с усилием поднял голову и, казалось, с трудом отвёл взор от бадьи. Его дёргали судороги, пот катился с лица его; он, стоная и охая, дотащился до завалины и упал на неё в изнеможении.

Вяземский отыскал своего коня, сел в седло и, полный раздумья, поехал к Москве.

Алексей Толстой

Фото Shutterstock.com