паравоз shutterstock_143391094– Эй вы, любезный! Кто там, внизу?

Тот, к кому я обратился, стоял у двери своей будки и держал в руках свёрнутый флаг. Судя по характеру местности, казалось, он должен был бы безошибочно понять, откуда шёл голос; однако вместо того, чтобы взглянуть вверх, на край крутого откоса, где я стоял чуть ли не над его головой, он всем телом подался вправо и посмотрел вдоль линии. И так он это странно сделал, можно сказать необыкновенно, что я невольно обратил на это внимание, несмотря на то что его фигура была еле заметна на дне глубокой выемки, где уже было темно, тогда как наверху, где я стоял, каждая былинка была залита горячими лучами заходящего солнца. И в первый раз я приметил его лишь тогда, когда догадался заслонить глаза рукой.

– Эй вы, любезный!

Тут он опять обернулся и, взглянув вверх, наконец увидел меня.

– Есть тут где-нибудь тропинка, чтобы мне можно было спуститься к вам? Я хочу поговорить.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил, и я не стал повторять вопрос – не хотел ему надоедать. В эту минуту и в земле, и в воздухе почувствовалось какое-то неясное колебание; оно усиливалось с каждым мгновением. Что-то стремительно надвигалось с такой силой, что я отскочил назад, боясь, как бы эта сила не потянула меня в овраг. Когда долетавшие до меня от промчавшегося скорого поезда клочья пара рассеялись вдали, я снова взглянул на дно выемки. Он уже сворачивал флаг, который только что держал перед пролетевшим экспрессом.

Я опять обратился к нему с тем же вопросом. Минуту, другую он смотрел на меня с напряжённым вниманием, а затем свёрнутым флагом указал на какую-то точку на краю откоса, в двухстах или трёхстах шагах от меня. Я крикнул ему: «Спасибо!» и, отправившись по его указанию, нашёл тропинку, грубо высеченную в каменном откосе и зигзагами спускавшуюся до самого дна.

Выемка, сделанная для проложения рельсового пути, была чрезвычайно глубокая, а её откосы необыкновенно крутые. По мере того, как я спускался, тропинка становилась всё грязнее и мокрее. Это замедляло мой путь, и тут мне вдруг припомнилось, с какой неохотой он указал мне на эту тропинку – словно делал это по принуждению.

Спустившись ещё ниже, я снова увидел его: он стоял между рельсами и как будто ждал моего появления. Левой рукой он подпирал подбородок, а правой поддерживал локоть левой руки. Вся поза его выражала такое напряжённое ожидание, что я невольно остановился и какое-то время с удивлением смотрел на него.

Но вот я наконец добрался до железной дороги и направился прямо к нему. Это был человек средних лет, с бледным лицом, тёмной бородой и несколько нависшими бровями. Будка его стояла в самом уединённом, самом безотрадном месте, какое только можно себе представить. Сами посудите: с обеих сторон, чуть не до небес, высятся каменные шероховатые стены, по которым постоянно сочится вода, и заслоняют собой всё, кроме узкой лазоревой полоски, виднеющейся высоко, высоко над головой. В один конец эта странная тюрьма тянется далеко, лишь кое-где делая повороты; в другом – заканчивается ближе мрачно разинутой, озаряемой каким-то странным красным светом, пастью тоннеля варварской, безобразной архитектуры. Солнце проникает сюда редко, поэтому воздух здесь пропитан землистым, смертоносным запахом, а холодный сквозной ветер с такой силой гуляет в этой щели, что я ещё не успел добраться донизу, как уже весь продрог. Вообще этот неприютный уголок произвёл на меня такое впечатление, как будто я попал в другой мир.

Я уже был в двух шагах от дорожного сторожа, а он всё стоял, не двигаясь с места и не отрывая от меня глаз. Вдруг он попятился, продолжая глядеть на меня в упор, и поднял руку к козырьку.

– Должно быть, жутко вам жить в этом уединённом месте, – сказал я, подойдя к нему вплотную. – Я думаю, сюда редко заглядывает человеческая душа, и, конечно, вы рады каждому гостю.

Тут я счёл необходимым познакомить его до некоторой степени с моей собственной персоной. Я, дескать, провёл всю жизнь прикованный к одному месту; благодарение Богу, недавно мне удалось освободиться от моих цепей и у меня снова пробудился интерес ко всему миру. Вот приблизительно, что я ему сказал. За точность в выражениях не ручаюсь: я не мастер заводить разговор с кем бы то ни было, тем более с таким человеком, который прямо-таки пугал меня.

Посмотрел он как-то странно на красный фонарь у тоннеля, видно, ему показалось, что там чего-то недоставало, потом перевёл глаза на меня.

– Разве вы обязаны присматривать и за этим фонарём?

– А разве вы этого не знали? – спросил он меня как-то тихо.

Не успел он докончить свою фразу, как меня точно по лбу ударило. «Уж не привидение ли это?» – подумал я, глядя на его пасмурное лицо и вытаращенные глаза. Припоминая впоследствии этот разговор, я готов был допустить, что на меня заразительно подействовало ненормальное состояние духа этого человека.

Теперь уже я стал пятиться от него. Но тут я вдруг заметил выражение ужаса в его глазах, и моя безумная фантазия разлетелась в прах.

– Как странно вы на меня смотрите, точно боитесь меня, – говорю я и силюсь улыбнуться.

– Мне кажется, будто я и прежде вас видел, – отвечает он.

– Где это? – спрашиваю.

Он указал на красный фонарь, к которому всё время присматривался.

– Там? – переспросил я с удивлением.

– Да, там, – ответил он беззвучным голосом, впиваясь в меня глазами.

– Да что же я там делал, дружище?! Уверяю вас, что моей ноги там никогда не было. Можете и вы присягнуть в этом, если понадобится.

– Пожалуй, что и так; да. Я вижу… Да…

И лицо его прояснилось.

И мне стало легче на душе. Теперь он с полной готовностью отвечал на мои вопросы. Говорил он недурно, часто употреблял изысканные выражения.

Трудная ли у него служба, осведомился я. Он отвечал, что довольно трудная в том отношении, что на нём лежит большая ответственность – требуется точность и крайняя внимательность, но собственно работы – никакой. Переменить сигнал, почистить фонарь, повернуть кое-когда эту железную ручку – вот и вся работа. Что же касается уединения, в котором он живёт и которому я, мол, придаю такое значение, – он привык к нему, так уж сложилась его жизнь.

В часы досуга, как он выразился, занимается то тем, то другим: выучился одному языку – насколько можно выучить язык, не имея практики, а следовательно не имея понятия о его настоящем произношении; изучил дроби простые и десятичные и даже пробовал взяться за алгебру, но цифры никогда и прежде ему не давались.

– А что, – говорю, – когда вы дежурный, то должны безотлучно находиться здесь, в этой сырой канаве, и не имеете права подняться наверх, поглядеть на свет, подышать чистым воздухом?

– Это, – говорит, – смотря по времени и обстоятельствам. В известные часы, и днём, и ночью, на линии меньше работы, чем в остальные, а в хорошую погоду я уж стараюсь улучить минутку и сбегать наверх; только мало мне от этого удовольствия, так как я постоянно должен прислушиваться, не прозвенит ли электрический колокольчик, которым меня могут каждую секунду вызвать.

Он повёл меня в свою будку. Там у него на столе лежала книга для записей, стоял телеграфный аппарат и туда же был проведён электрический колокольчик, о котором только что шла речь. В камине горели дрова. Когда я заметил ему, предварительно извинившись за бесцеремонность моего замечания, что он так хорошо образован – слишком хорошо для того места, которое занимает, он ответил, что подобные несообразности часто у нас встречаются в рабочих домах и в полиции, и даже в армии; о железнодорожном персонале и говорить нечего. Когда, говорит, я был молод, – шутка ли сказать, самому даже не верится, да, пожалуй, и вы не поверите, сидя у меня тут, в этой конуре, – я был студентом, слушал лекции по философии, но по молодости лет сбился с пути и пошёл ко дну, чтобы уж никогда не всплыть на поверхность. Ни на кого и ни на что не жалуюсь: что сам посеял, то и пожинаю. А теперь уж поздно заново возделывать ниву.

Всё это (я, разумеется, только вкратце передаю нашу беседу) он говорил совершенно спокойно и только беспрестанно переводил свои серьёзные тёмные глаза с меня на огонь и обратно. Иногда он вставлял в свою речь слово «сударь», чаще всего, когда вспоминал о своей молодости, словно хотел дать мне понять, что совсем покончил с прошлым и не имеет никаких претензий, что он железнодорожный сторож. В течение нашего разговора несколько раз прозвонил колокольчик: он принял несколько депеш и послал ответные. Один раз ему даже пришлось выйти из будки, чтобы развернуть флаг перед проходившим поездом и переброситься словом с машинистом. Я заметил, что он необыкновенно строго относился к своим обязанностям: всё делал точно, аккуратно, даже обрывал речь на полуслове и не возобновлял разговора, пока дело не было окончено.

Если бы меня спросили, годится ли этот человек для такой службы, я счёл бы своим долгом засвидетельствовать, что более надёжного работника трудно было бы подыскать. Одно лишь обстоятельство немного смущало меня: разговаривая со мной, он раза два внезапно бледнел, поворачивал голову по направлению к колокольчику (это случалось именно в те минуты, когда звонок молчал), отворял дверь (он нарочно держал её запертой, чтобы не впускать в комнату нездоровый, сырой воздух) и смотрел на красный фонарь у тоннеля. Оба раза он возвращался в комнату с каким-то необыкновенным выражением лица, которое я объяснить себе не мог.

Я хотел уже уходить.

– Вас послушать, – говорю, – так можно подумать, что встретил счастливого человека, который всем доволен.

– Да, я и был доволен своей судьбой, – он говорил тем же тихим голосом, как и в начале нашего разговора, – вот только теперь это беспокойство…

Слово сорвалось у него с языка. Он не прочь был бы вернуть его назад, да уже поздно было: я его подхватил.

– Что вас беспокоит?

– Трудно объяснить вам это, очень, очень трудно. Вот если вы ещё раз заглянете ко мне, тогда я попытаюсь рассказать вам о своём горе.

– Я приду. Скажите только, в какое время вы бываете свободны?

– Завтра утром я уйду отсюда, а к десяти часам вечера вернусь назад.

– Я приду к одиннадцати.

Он поблагодарил и вышел меня провожать.

– Я буду освещать ваш путь фонарём, пока вы не доберётесь до тропинки, – промолвил он каким-то особенно глухим голосом, – а когда найдёте тропинку, пожалуйста, сударь, не зовите меня, и когда наверху будете, тоже не зовите.

Опять мне стало жутко. Хорошо, говорю, и больше ни слова. И завтра, говорит, когда будете спускаться по лесенке, не зовите меня. Кстати, позвольте мне на прощанье задать вам один вопрос: почему вы закричали мне сегодня: «Эй вы, любезный, кто там внизу!»

– А Бог его знает, почему. Без особой причины. Закричал то, что первое пришло на ум.

– А не было ли другой причины?

– Какая ж тут может быть другая причина?

– Не показалось ли вам, сударь, что эти слова вам были внушены сверхъестественным образом?

– Нет, не показалось.

Он пожелал мне доброй ночи и поднял фонарь. Ну и набрался же я страху, отыскивая тропинку. Пришлось идти по рельсам, и мне всё время мерещилось, что вот-вот сзади наскочит поезд. Подниматься по откосу было легче, нежели спускаться, и я вскоре без всяких приключений добрался до своей гостиницы.

На следующий же вечер, аккуратно в назначенный час, я отправился к моему новому знакомому.

Когда я ступил на лестницу, на далёкой башне пробило одиннадцать. Он ждал меня внизу, держа высоко над головой белый фонарь.

– Ведь я исполнил своё обещание, не звал вас, – сказал я, подходя к нему. – А теперь можно мне говорить?

– Само собою разумеется, сударь, – отвечал он.

– Ну, здравствуйте, вот вам моя рука.

– Здравствуйте, сударь, а вот вам и моя.

И мы рядышком пошли к будке. Войдя в комнату, мы заперли за собой дверь и сели у огня.

– Вам уже, сударь, больше не придётся спрашивать о том, что меня беспокоит, – начал он, опустившись на скамейку и наклоняясь всем телом вперёд. – Я уже решил, что расскажу вам обо всём. Вчера вечером я принял вас за другого. Я страшно мучаюсь.

– Да что же именно вас беспокоит? Что вы ошиблись?

– Нет, меня преследует тот, за кого я вас принял.

– А кто он такой?

– Я ещё не знаю.

– Он похож на меня?

– Ничего не знаю. Я никогда не видел его в лицо. Он закрывает его левой рукой, а правой всё машет, машет, – он старался показать человека, который жестикулирует в страшном волнении и даже в ярости, и своими жестами как будто хочет сказать: ради Бога, сойди с дороги.

 – Как-то раз ночью, сижу я здесь в будке, как вдруг слышу, кто-то кричит: «Эй вы, любезный! Кто там внизу?» Я вскочил с места, бросился к двери, вижу – какой-то человек стоит у красного фонаря и изо всех сил машет рукой. Голос у него уже охрип, а он всё продолжает выкрикивать: «Поглядите сюда, поглядите», а потом опять: «Эй вы, любезный! Кто там внизу? Поглядите сюда, поглядите!» Я схватил лампу, повернул её красной стороной, побежал к нему и кричу: «Что случилось?» Он стоял как раз у входа в тоннель. Я уже был недалеко от него, а он всё закрывал лицо рукавом. Я подбежал с протянутой рукой, хотел отдёрнуть рукав, а его уже след простыл.

– Куда же он исчез? – спрашиваю я.

– Я подумал, не в тоннеле ли он скрылся, и помчался за ним туда. Пробежал чуть не с полверсты, видел, как грязные капли струятся по стенам и просачиваются сквозь арку, но его там не было. Мне стало как-то не по себе в этом страшном подземелье, и я убежал оттуда со всех ног. У входа остановился, как следует осмотрел красный фонарь, взбежал наверх по лестнице, оглядел всё вокруг, спустился вниз и бегом сюда. Телеграфирую в оба конца: «Тревога. В каком месте несчастье?» Получаю в ответ: «Всё благополучно».

Мороз пробежал у меня по спине, но я и виду не показал и стал успокаивать его: дескать, очень может быть, что это был просто-напросто оптический обман, что есть такая болезнь глазных нервов. Что касается криков, говорю, будто услышанных вами в ту ночь, так попытайтесь прислушаться, пока мы говорим тихо, к свисту ветра, бушующего в этой щели: какой дикий концерт он разыгрывает на телеграфных проводах!

– Всё это прекрасно, – промолвил он после непродолжительного молчания. – С ветром я и сам давно знаком – не одну ночь продежурил здесь в зимнее время. Но прошу вас обратить внимание на то, что я ещё не закончил мой рассказ.

Я извинился, что перебил его. А он добавил, легонько касаясь моей руки: «Через шесть часов после того, как мне явился этот призрак, на нашей линии произошло ужасное крушение, а через десять часов всех раненых и убитых принесли сюда, и несли их как раз мимо того самого места, где стоял этот тип.

Меня стало лихорадить, но я крепился.

-                                Конечно, – говорю, – это удивительное совпадение, и оно не могло пройти для вас бесследно. Но разве подобные случаи редкость? Стало быть, и это происшествие можно объяснить простой случайностью.

Заметив, что он собирается мне возражать, я поспешил добавить:

– Хотя благоразумные люди не допускают, чтобы какие-нибудь совпадения и случайности могли играть важную роль в обыденной жизни.

Он снова попросил меня обратить внимание на то, что он ещё не окончил свой рассказ, и опять я должен был извиниться, что перебил его.

– Это случилось ровно год тому назад, – продолжал он, снова дотрагиваясь до моей руки и глядя куда-то через плечо своими впалыми глазами. – Прошло шесть или семь месяцев, и я уже стал забывать об этом кошмаре. Но вот однажды стою я утром у двери и смотрю на линию. Перевёл глаза на красный фонарь, а он уже там.

Он замолчал и пристально на меня посмотрел.

– Что ж, – говорю я, – и опять он кричал?

– Нет, не кричал.

– А махал рукой?

– И не махал. Он стоял, облокотившись о фонарный столб, закрыв лицо обеими руками, – и он изобразил человека, убитого горем, вроде тех фигур, что ставят на могильных памятниках.

– И вы пошли к нему?

– Нет, у меня кружилась голова. Я вернулся в комнату и сел, чтобы оправиться и собраться с мыслями. Когда я снова подошёл к двери, на дворе уже было совсем светло – привидение исчезло.

– Но ведь ничего же не случилось, никакого несчастья!

Два или три раза он прикоснулся указательным пальцем к моей руке, как-то странно кивая головой.

– В этот же самый день, когда поезд, выйдя из тоннеля, мчался мимо меня, я заметил, что в одном вагоне сильно суетятся: головы, руки – всё смешалось. Мне даже показалось, будто кто-то машет мне рукой. Я успел вовремя дать знак машинисту. Тот остановил поезд шагах в ста пятидесяти отсюда. Когда я бежал к вагонам, оттуда доносились крики и плач. Оказалось, что одна прелестная молодая девушка скоропостижно умерла в вагоне. Её перенесли в мою будку и положили вот сюда, на пол.

Я посмотрел на половицы, на которые он указывал, и невольно отодвинул стул.

– Это верно, сударь, я вам рассказываю слово в слово всё, как было, – добавил сторож.

Я не нашёлся, что ему на это возразить, да признаться, и говорить-то я не мог: у меня в горле пересохло, я еле дышал от волнения, а в это время ветер и телеграфные провода подхватили его рассказ и с воплем и воем помчали его Бог весть в какие страны.

– Теперь сами посудите, сударь, каково у меня на душе. Неделю тому назад я опять видел привидение, с тех пор оно уже несколько раз появлялось здесь.

– И всё там же, у фонаря?

– Всё там же.

– Что же оно там делало?

Опять он изобразил человека, находящегося в страшном волнении, и жестом как бы умоляющего сойти с дороги.

– И нет мне покоя от него, – продолжал он. – Всё мне слышится его голос, постоянно я вижу перед глазами его машущую руку, а в ушах так и звенит мой маленький колокольчик.

Я ухватился за последнее слово.

– А скажите, пожалуйста, вечером, когда я сидел у вас, звенел колокольчик или нет? Помните, вы тогда еще встали и подошли к двери.

– Как же, два раза.

– Вот вам и доказательство, что это было не что иное, как игра воображения. Я тогда смотрел на колокольчик и услышал бы, если бы он звенел. При мне он звенел только тогда, когда вам посылали телеграмму со станции.

Он с сомнением покачала головой.

– Я, сударь, никогда не ошибаюсь в подобных случаях, всегда распознаю, когда звонит дух, а когда обыкновенный смертный. У него звон совсем иной. И я вовсе не утверждал, что можно было глазом видеть, когда он звонит. Неудивительно, что вы его не слышали, а я-то слышал.

– Когда вы выглянули из комнаты, он уже был там?

– Да, уже был.

– Оба раза?

– Оба раза, – произнёс он твёрдым голосом.

– Пойдёмте вместе, поглядим из двери, там ли он теперь? – предложил я.

Он закусил нижнюю губу, видно ему не очень хотелось идти, но всё-таки встал. Я отворил дверь и встал на пороге. Он – сзади меня. Всё было на своём месте: и красный фонарь, и зияющая пасть тоннеля, и высокие каменные стены, а над всем этим высоко, высоко на небе блестели звёзды.

– Вы его видите? – спросил я своего приятеля, пристально всматриваясь в его лицо. Его широко раскрытые глаза с крайним напряжением были устремлены на красный фонарь. Думаю, впрочем, что и в моих глазах выражался ужас, когда я смотрел в ту же точку.

– Нет, не вижу, – ответил он, – его там нет.

– И я не вижу.

Мы вернулись в комнату, заперли за собой дверь и уселись на прежние места. Возобновив прерванную беседу, он с такой уверенностью начал говорить о том, что фактическая сторона разбираемого нами вопроса вполне уяснена и что, мол, в этом отношении у нас с ним не может быть ни малейшего разногласия, что я совсем опешил.

– Теперь, – говорит он, – вы, конечно, понимаете, что меня страшно заботит этот вопрос: для чего привидение является мне в последнее время?

– Нет, не совсем понимаю, – отвечаю я.

– От какой опасности он хочет меня предостеречь, в каком месте эта опасность угрожает людям? – промолвил он, задумчиво глядя на огонь и лишь изредка вскидывая глаза и на меня. – А что ужасное несчастье должно случиться где-нибудь на нашей линии – это для меня не подлежит сомнению. Господи, что же это за мука! Ну что теперь делать?

– Если я протелеграфирую об угрожающей опасности в оба конца, меня спросят, какое основание я имею для этого, – продолжил он, вытирая ладони. – Пользы этим я никому не принесу, а только наживу себе беду. Подумают, что я сошёл с ума. Я напишу: опасность грозит, примите меры. Меня спросят: какого рода опасность и в каком месте? Я отвечу: ничего не знаю, но ради Бога примите меры. Ну и, конечно, меня сгонят с места. И будут правы!

Жалко было смотреть на этого несчастного, совестливого человека, невыносимо терзавшегося под гнётом какой-то фиктивной ответственности за человеческую жизнь.

– Когда он в первый раз появился у красного фонаря, отчего не сказал мне напрямик, в каком месте должно произойти крушение, если оно было неминуемо, – промолвил он, откинув назад свои тёмные волосы и в немом страдании сжимая виски. – Отчего он не научил меня, как предотвратить это несчастье, если оно было предотвратимо? И когда во второй раз он явился, закрывая лицо рукавом, отчего он не сказал мне: «Она умрёт; дайте знать родным, чтобы её удержали дома». Если же он дважды являлся мне только для того, чтобы доказать, как верны его предсказания, и подготовить меня к этому новому несчастью, так отчего же теперь он не говорит, в чём дело? И зачем он выбрал именно меня, простого сигнальщика на этой уединённой станции, а не кого-нибудь повыше, которому и поверили бы скорей и в распоряжении которого больше средств?

Тут я, наконец, увидел, до какого состояния он дошёл, и мне оставалось лишь одно: постараться успокоить его, как для собственной пользы, так и ради общественной безопасности. Поэтому я отложил в сторону всякие пререкания насчёт реальности являвшегося ему привидения и стал уговаривать его: главная задача каждого человека – неукоснительно исполнять свой долг; и его в этом отношении учить не надо – все знают, какой он примерный работник, и это должно служить ему утешением. На этот раз мои усилия увенчались успехом. Он перестал волноваться. По мере того, как надвигалась ночь, внимание его всё более и более отвлекалось обязанностями службы. Я ушёл от него в два часа, несколько успокоенный на его счёт. Предлагал ему остаться с ним до утра, но он и слышать об этом не хотел.

По правде сказать, я не раз оглядывался на красный фонарь, подымаясь по тропинке: уж очень он мне не нравился. Если бы мне пришлось провести ночь по соседству с ним, едва ли бы я заснул.

Не скрою также, что оба рассказа – о крушении поезда и об умершей девушке – произвели на меня тяжёлое впечатление. Но больше всего меня смущал вопрос, что мне-то теперь делать и как поступить относительно человека, доверившего мне свою тайну. Я убедился на деле, что он в высшей степени исполнителен, трудолюбив, заботлив, смышлён, но долго ли он останется таким, не скажется ли на всех этих качествах ненормальное состояние духа, в котором он находился? Место он занимал маленькое, подчинённое, а между тем держал в своих руках жизни многих сотен людей. Не говоря уже о других, решился ли бы я сам рисковать жизнью – ехать по этой дороге, лишь в надежде, что авось, Бог даст, никакого несчастья не случится.

Но вместе с тем я сознавал, что если бы я, не сказав ему ни слова, сообщил обо всём его начальству, это было бы не совсем благородно с моей стороны. Поэтому в конце концов я решился, сохраняя пока тайну, свести его, если он этого пожелает, к самому известному из местных докторов и положиться на медицинский приговор. Он сказал, что завтра вернётся домой только к вечеру. К этому времени я и обещал опять навестить его.

На следующий день я вышел гулять довольно рано – мне хотелось вдоволь насладиться чудным вечером. Когда я, перейдя поле, приблизился к железнодорожной выемке, солнце ещё не совсем спряталось за горизонт. Пройдусь, думаю, ещё немного, погуляю с часок, а затем пойду в будку.

Но вместо того чтобы продолжать свою прогулку, я подошёл к краю оврага, в том самом месте, откуда увидел его в первый раз, словно меня что-то толкнуло туда. Боже! Какой ужас охватил меня всего, когда я, совершенно машинально, заглянул вниз. Мне показалось, что у входа в тоннель стоит человек и неистово машет правой рукой, а левой закрывает себе лицо.

Но я сейчас же опомнился: это был не призрак, а настоящий человек. Поодаль от него стояла кучка людей, которым он делал какие-то жесты. Красный фонарь ещё не был зажжён. Я заметил внизу у фонарного столба что-то такое, чего прежде там не было: на деревянных подпорках было утроено что-то вроде кровати, прикрытой брезентом.

Предчувствуя беду – пожалуй, я во всём виноват: оставил беднягу одного в таком угнетённом состоянии духа и не сообщил на станцию, чтобы за ним присмотрели, – я с сильно бьющимся сердцем побежал вниз.

– Что случилось? – спросил, подходя к людям.

– Дорожный сторож нынче утром убит.

– Что вы говорите! Какой сторож? Уж не из этой ли будки?

– Из этой самой.

– Неужели тот сторож, с которым я знаком?

– А вы сами посмотрите, сударь, – и он, торжественно обнажив голову, приподнял конец брезента.

– Лицо-то у него такое спокойное, – добавил он.

– Господи, да как же это случилось? Как случилось? – повторял я, обращаясь то к одному, то к другому, когда брезент снова скрыл от моих глаз труп моего бедного приятеля.

– Задавило поездом. Ведь уж как он знал своё дело! Лучше сторожа, поди, и во всей Англии не сыщешь, а тут, Бог его знает, что на него нашло: стоит на рельсах и ни с места. Было уже совсем светло, а он для чего-то зажёг фонарь и держит его в руке. Стоит он около самого тоннеля, а в это время выскочил оттуда поезд и задавил его. Да вот Том вам всё расскажет: он ехал на паровозе. Том, расскажи-ка барину, как было дело.

– Видите ли, сударь, – начал Том, становясь у красного фонаря, – вышли мы, значит, из поворота в тоннель, только вижу я: стоит он тут, у входа, такой маленький – точно гляжу на него в подзорную трубу. Уменьшить ход уже невозможно, а я знал, что он очень осторожный человек. Вот я даю свисток, другой, нет – не берёт. Бросил я свисток, и когда уже совсем наезжал на него, закричал во всё горло…

– Что вы ему кричали?

– Кричу: «Эй ты, любезный! Берегись, сойди с дороги!»

Я вздрогнул.

– И что это была за ужасная минута, если бы вы знали, сударь! Я всё кричу ему, кричу, а сам закрыл лицо рукавом, чтобы не видеть его, и всё рукой машу. Только напрасно. Ничто не помогло.

На этом я закончу свой рассказ, считая излишним всякие комментарии. Хочу лишь в заключение обратить ваше внимание на тот факт, что фраза, которую с поезда выкрикивал машинист, чтобы спасти от гибели несчастного сторожа, совершенно тождественна не только с той фразой, которая неотступно преследовала его в последнее время, но и с той, которою не один он, но и я объяснял жесты много раз являвшегося ему призрака.

 Перевод 1867 года

Фотография — shutterstock.com ©

Теги: