shutterstock_224534806Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,

Я при свечах навела…

Афанасий Фет

 Тонкая молодая женщина с большими, тёмными и прямо-таки страшными своей отчуждённостью от всего земного глазами, нездешними глазами нестеровских ангелов, сидела на вокзале захолустной станции в ожидании поезда и беседовала с нами, её случайными спутниками. Она говорила, а мы внимательно слушали, не отводя глаз от её прекрасного нервного лица, грустно освещённого мистическим светом её глаз.

– На свете много непознанного, – говорила она нам грустно, нервно двигая бровями, – и много тайн окружает нас. Что мы знаем о том мире, среди которого живём? Жалкие отрывки по всем отраслям знания – вот научный багаж современного образованного человека. Разве он в состоянии объяснить, почему крылья вот у этой бабочки цветисты, как перламутр, а вон той черны, как уголь? Разве химический состав яичек, из которых они вылупились, не однороден? Как зародилась первая клеточка первичной водоросли? Где? При каких обстоятельствах? Куда девается духовная сущность человека после смерти его? Во что перерабатывает её земля? Кто сможет ответить на все эти вопросы и какими доказательствами подкрепит он свои соображения? Всё это – тайны и тайны, которые не в силах осветить никакой ум. Не правда ли, как ограничен предел человеческого зрения, и разве вы поверите мне, если я скажу, что однажды видела событие, происходившее от меня на расстоянии десятка тысяч вёрст? Да, да. Я жила в уездном городке Саратовской губернии и видела своими глазами смерть моего мужа на Дальнем Востоке у бухты Посьета. Вы мне верите? Хотите, я расскажу вам, как произошло всё это?

– О, пожалуйста! – раздались голоса.

Она спросила:

– Зачем? Ведь всё равно вы не поверите ни единому моему слову!

– Пожалуйста, – просительно проговорил кто-то, – ради Бога!

Опять она повторила капризно и нервно:

– Зачем? Вы прослушаете мою правдивую историю, изломавшую мне жизнь, как святочный рассказ, а я… что я пережила… – Она схватилась за голову с жестом отчаяния, и, как чёрные бриллианты, страшно замерцали её нездешние глаза.

– Пожалуйста, расскажите, пожалуйста, – почти выкрикнула пожилая дама с целым балдахином из страусовых перьев на рыжей голове и стала целовать руки молодой женщины.

– Извольте, – согласилась та покорно. – Я жила, как уже вам сообщила, в маленьком уездном городке Саратовский губернии, а мой муж, пехотный армейский поручик, находился около Владивостока в отряде, охранявшем бухту Посьета от японских десантов. Я всего два года была замужем и любила моего мужа безумно. Когда муж уехал на войну, я даже хотела было ехать вместе с ним, но муж убедил меня не делать этого.

Как я могла рисковать жизнью моего первенца, которому лишь исполнилось одиннадцать месяцев?! Волей-неволей, я осталась с матерью и сыном. А муж уехал один, перекрестив меня и ребёнка. Я понимала, конечно, – воин не может сидеть дома, когда отечество в опасности, но часто плакала по ночам. Думала без сна: «Какие там ужасы сторожат моего бедного воина? Что, если они изловили его уже сегодня? Вчера? Позавчера? Эти страшные призраки войны, с налившимися кровью глазами, что, если они встали поперёк его тяжкой дороги?»

Муж писал мне довольно-таки часто из своего страшного далёка. И в своих письмах почти всегда просил меня не беспокоиться о его участи. Японцы делали слабые попытки к высадке на том побережье, и наши полевые батареи метким огнём заставляли их шлюпки показать корму. Больших сражений там не происходило, и офицеры совсем скучали бы без дела, если бы не частые стычки с беспорядочными бандами хунхузов. Муж так и писал мне в письмах:

Милая жёнка моя. Обо мне не беспокойся. Опасностей никаких и отличиться негде; на манёврах страшнее. Самое большое – привезу клюкву (петля с кистью на рукоятку холодного одужия) на саблю. Больше получать не за что. Бьём мы только хунхузов, разбойничью дрянь, трусливую, но блудливую. С ними ведается одна артиллерия, но на берег их не пускает. Бог даст, и не пустит».

Я радовалась, конечно, за мужа, но вдруг он замолчал. Прошла неделя, две, три – и ни одного письма. Я заметалась, послала несколько телеграмм, но ответа не получила. Никакого! Просто хоть сойти с ума! Что мне было делать? Стыла кровь в сердце, а по ночам к постели теснились чёрные ужасы. Старая кухарка Агафья, жившая у моей матери бессменно двадцать лет, сказала мне:

– А если бы вам погадать, барыня?

– У кого погадать?

– Как у кого? А у Рабданки?

В моей голове мелькнуло: «В самом деле, как я могла забыть о нём?» Весь наш городок говорил об этом страшном человеке как о кудеснике. Рабданка – только он мог рассказать о моём муже. Только он, только он. К вечеру того дня я была глубоко в этом уверена. Или Рабданка, или никто. Рабданка – родом сибирский бурят – жил в нашем городе лет пятнадцать и занимался огородничеством и шитьём сибирских меховых туфель. Проживал он в собственном маленьком домишке, на окраине, весьма уединённо. И изредка, за большие деньги, он соглашался погадать всем, особо чаявшим его гадания. Говорили, что он гадает по кофейной гуще, по отражению свечи в чашке с водою, по какой-то толстой книге, переплетённой в оленью кожу. Словом, гадает чуть ли не сорока способами. Не выдержав искушения, я поехала к Рабданке в тот же вечер. С тревогой я постучалась к нему в дверь, когда извозчик подвёз меня к незнакомому домику в три окошка. Бурят встретил меня со свечой в руке, заглядывая в моё лицо своими косо прорезанными, но острыми глазками. Его жёлтое лицо, безбородое и сморщенное лицо ворчливой старухи, было озабоченно. Он был одет в какую-то длинную и широкую кофту, достигавшую до самых пят, как юбка.

Он впустил меня в дом, в маленькую комнату, окна которой были заставлены тёмными четырёхугольными ширмами с изображениями белых длинноносых птиц. Посредине комнаты, на возвышении, стояло квадратное, в аршин, зеркало в чёрной раме, украшенной изображениями тех же белых птиц с длинными клювами.

– Балисня погадать хосит, – сказал он мне, картавя, как ребёнок, после того, как я сообщила ему о цели своего путешествия к нему, – а я балисне гадать не хосю.

Я сказала ему, что я – не барышня, а барыня, и опять просила его погадать, но он упрямо отнекивался:

– Не хосю. Не хосю и не хосю.

И даже отмахивался руками. Я сулила ему за гаданье десять, пятнадцать, двадцать рублей, но не могла сломить его упрямство. И тут я сказала, что мой муж на войне, что три недели я не имею о нём сведений, что я беспокоюсь, уж не убит ли он. И я расплакалась. А сердце бурята, видимо, растрогалось.

– Ну, ну, ну, – стал успокаивать он меня, – ну, ну, немносько станемь гадать, немносько очень, но холосё-холосёхонько!

И он помог мне раздеться, нежно прикасаясь к моим рукам. Потом он исчез за бурой занавеской, которой комната как бы разгораживалась на две части, и вынес две зажжённые свечи в чёрных подсвечниках и небольшое квадратное зеркало. Свечи он поставил по бокам большого зеркала, а поменьше – вручил мне.

– Сядь сюда холосенько, – руководил он мною, – зелкалё делай так и глади и сё увидись… осень сё…

– Всё? – спросила я, начиная робеть.

– Сё! – повторил он решительно – и музя, и сё! Осень холосенько увидись…

Он как-то чуть наклонил бывшее в моих руках зеркало, сделал три-четыре жеста над моей головой, и передо мной вдруг развернулась бесконечная сияющая даль. Его взгляд прикоснулся к моему темени, как острое шило. Я содрогнулась. Он ещё более приблизил своё лицо к моему. Его лицо стало зеленоватым, а из глаз словно текла светящаяся колеблющаяся струя, входя в мой мозг и делая мою голову тяжёлой, но словно пустой.

Он ушёл, и я почувствовала его взгляд на своём затылке, как тёплую струю.

– Вот так, – бормотал он ласково, – смотли и смотли холосенько. Холосенько, холосенько и ещё осень холосенько!

Моё сознание словно на мгновение задёрнулось туманом. А потом вновь расторглось, развёртывая передо мной те же дали. Рабданка исчез с поля моего зрения в зеркале. Я передохнула всей грудью, напрягая зрение.

– Сейсясь увидись музя, – услышала я лепет Рабданки. И я увидела вновь в зеркале его лицо. Оно было совершенно зелёное, всё оттянутое книзу странной усталостью.

– Нисего, нисего, – пробормотал он мне успокоительно, – ещё немноско и немноско!

Сверкала даль передо мною, и я не чувствовала течения времени. Будто одеревенели мои виски, а грудь распиралась широкими, жуткими, острыми и мучительными ощущениями.

– Нисего, нисего, – едва достигало меня откуда-то одобрительное бормотание, – нисего!

А даль, расстилавшуюся передо мною, вдруг стало затягивать трепетной синью, я увидела белые облака и низкие кустики, мелькнуло бурое поле.

Я простонала и услышала ласковое, одобрительное, но полное утомления:

– Нисего! Нисего!

Там вдали передо мною мелькнули один за другим вооружённые всадники в низких шапках. Я замерла. Передо мною словно развёртывалась лента какого-то волшебного кинематографа. Мелькали всадники, и опять тянулись низкие кусты. И вдруг я чуть не вскрикнула «Костя!». Я увидела мужа. Он стоял на пеньке среди кустиков и, быстро работая карандашом, видимо, зачерчивал на листке своей записной книжки расстилавшуюся перед ним местность. В нескольких саженях позади него среди кустов лежали два казака и играли прутиками. А ещё дальше, стреноженные, паслись три лошади. Я чуть не заплакала, увидев после долгой разлуки моего мужа, а он проворно работал своим карандашом, пытливо рассматривая прямо перед собою расстилавшуюся местность. Как я хотела броситься к нему, обнять его, целовать и целовать, но я всё-таки сознавала, что это не он, а лишь его отражение, что это – бесплотный мираж, страшный бред обезумевших зеркал, оживлённых чьей-то невероятною силою.

– А-а, – простонала я мучительно.

– Нисего, нисего, – проползло ко мне еле слышно. Опять затрепетала даль, и вновь я увидела: там, за холмом, сбоку, совсем припадая к земле, ползком тянулись друг за другом человек пятнадцать странно одетых людей, вооружённых винтовками.

– Хунхузы!  – чуть не закричала я, догадавшись, и тут же сообразила, что они выследили разведочный отряд моего мужа, отряд, состоящий всего из трёх человек, и собираются напасть на него врасплох, прячась в траве, как отвратительные гады.

Подлые, разбойничьи души! Они всё ползли и ползли. А я немела перед зеркалом с напрягавшимся до последней степени сознанием, со свинцовой тяжестью у висков. А те ползли. И муж всё так же проворно зачерчивал что-то в свою записную книгу, и всё так же беззаботно играли прутиками бородатые казаки. И вот я увидела: те страшные гады подползли близко-близко и, выставив длинные стволы, стали целиться медленно-медленно. Как рысьи глаза, сверкали косо прорезанные щели и хищно склабились синеватые рты. Пятнадцать ружей уставились в трёх человек, не подозревавших о дьявольской ловушке. Я изнемогла. Как полярной стужей, опахнуло мои колени, и я еле сидела на моём стуле. Может быть, те промахнутся. Пятнадцать ружей в трёх человек? Может быть, сейчас перед моими глазами совершится чудо из чудес? Святая Заступница, Непорочная Дева! Ради моего первенца, сжалься! А те всё целились и целились. Потом лёгкой синью вспыхнул прозрачный дымок, уносясь и разрываясь под ветром. Я хорошо видела: упал, как подкошенный, муж. Поникли казаки беззаботными головами.

Всё померкло на мгновение перед моими глазами, бросив в зеркало чёрной тьмою. А потом вновь всё прояснилось в безмятежной лазури. И я, смертельно изнемогая, увидела: четверо разбойников держали за ноги и за руки моего Костю. Он был тяжко ранен, и никло его бледное лицо. А пятый негодяй кривою саблей вырезал на его лбу, на лбу моего милого мужа, какие-то страшные знаки. Издевался, мучая раненого… А потом все пятеро замахнулись на него саблями.

Страшные зеркала хотели заставить меня быть свидетельницею предсмертных пыток моего мужа. Я выкрикнула что-то непонятное, вскочила на ноги, с силой ударила зеркалом в зеркало, с яростью истребляя моих мучителей. Целый дождь острых и злых искр осыпал меня, как будто проникая в мой мозг. Я упала на пол. Через полчаса меня забрали от Рабданки мой дядя и моя мама. Прежде чем увести меня от него, они выспрашивали бурята, что такое увидела барыня в зеркале, отчего она так смертельно напугалась. Но тот отнекивался полным незнанием, разводил руками и невнятно шепелявил:

– Я зе нисего не зняю! Я зе сам себе денезки не плясил, ни зельтенькие, ни беленькие, как зе я увизю? Почему так? Лязьве зе мозно далём?

А я пролежала целый год в лечебнице для нервнобольных…

Тонкая молодая женщина с нездешними глазами тяжко расплакалась, припадая к столу.

Мы безмолвствовали, поникнув, не поднимая на неё глаз. Потом кто-то робко спросил, боясь прикоснуться к изболевшей душе:

– А как объяснили вам официально смерть вашего мужа?

Она чуть приподняла голову.

– Официально? Был послан с двумя казаками на разведку и без вести пропал вместе с ними. Так сообщил мне штаб.

И женщина вновь припала к столу. Через четверть часа мы навсегда расстались.

 1899 год

Теги: