1 место Князева Елизавета, 17 лет, г. Реутов

 

Выбившись из сил, я опустился на раскалённый песок и начал испуганно озираться по сторонам. Вокруг становилось всё тише и тише, но где-то там, вдали, всё ещё раздавался скрипучий истеричный смех.

Перед моими глазами кружились яркие, но расплывчатые картинки; они были повсюду. Приглядевшись, я с ужасом понял, что это были глаза всех тех, кого я бросил на полуразрушенном заводе. Тут была целая галерея разных взглядов. Один из них, хитрый, лукавый, нагло подмигивал то одним, то другим глазом. Я невольно поморщился, но с каждой минутой этот бред становился мне привлекательней ужасающей реальности.

Посмотрев наверх, я заметил полные слёз огромные карие глаза, настолько прекрасные, что даже слёзы блестели в них величественно и празднично. На минуту я почувствовал успокоение; я почему-то подумал тогда, что стою на берегу тёплой, туманной реки, подо мной – вечерняя, летняя, душистая и такая мягкая трава, а в небе ярким заревом полыхает закат, кое-где смягчённый сиреневыми, пастельно-мягкими полосами облаков.

О, в тот миг я бы отдал всю жизнь мою, все знания, лишь бы остаться там навсегда... Внезапно я услышал дребезжащий смех, кто-то сверлил меня взглядом, в памяти разом взметнулись самые отвратительные события последних дней.

Мне было уже шестнадцать лет, когда мой отец рассказал мне о том, что на нашей планете никогда не было и не будет человека, который нарушит «Закон №1». Отец с жаром внушал мне, что именно это является причиной того, что все вокруг благополучны. Я рассмеялся ему в глаза, потому у нас не принято разговаривать с родителями. Мама всегда хвалила меня за то, что я такой равнодушный, хитрый и ироничный. Всех моих друзей восхищали мои едкие замечания и саркастические изречения. Первым моим словом было «бесите»; когда я родился, я не плакал, а ухмылялся. Про мою жестокость ходили легенды. А в прекрасном и единственном законе нашей страны говорилось лишь одно: «Будь безразличным». Никаких кодексов, конституций, деклараций и прочих пустых документов у нас не было. Всё просто и ясно. За всю мою жизнь ни разу не встречал я человека, которому не нравилось бы наше государство. Другое дело, что и тех, кому оно нравилось, я тоже не встречал. Все были надменно равнодушны.

Я жил в городе № 5647, это был небольшой городок на окраине нашей планеты. Он ничем не отличался от остальных поселений, но наличие цифры «пять» в номере говорило о том, что градообразующим предприятием было тимпреростроение. Тимпреры – это контейнеры для неклия, который был для нашей планеты всем. За месяц работы на городском заводе выдавался 1 грамм этого чудесного раствора. Почти все убийства в нашем захолустье происходили из-за неклия; тебе готовы были прислуживать самые почтенные и гордые эгоисты даже за капельку «слизистого счастья», как назвал неклий один великий поэт ещё полтысячелетия назад.

С детства мечтал я устроиться на Тимпрзавод, иначе пришлось бы всю жизнь быть изгоем. Никто не сомневался, что меня примут на работу, потому что основным критерием были «ироничность мировоззрения» и «бескомпромиссное равнодушие».

Для вступительного испытания приводили стариков, которых вылавливали на улицах. Их было множество, ведь предельный возраст рабочего был 35 лет и 9 месяцев. После этого ты считался отходом цивилизации, если только не накопил изрядное количество неклия. Так вот, твоей задачей было внушить этим старикам, что они ни на что не годны, о них никто не вспоминает, они – позор человечества. После этого ты должен был убедить их принести пользу Отечеству, то есть воплотить свои воспоминания в неклий.

Для изготовления одного грамма этого вещества необходимо было вспомнить сто самых ярких моментов из жизни. Если старик соглашался, кандидат в рабочие просил его сесть в ржавую тимпреру. После этого наступал самый ответственный момент всей операции: глядя в глаза жертве, ты начинал сначала надменно улыбаться, затем ухмыляться, потом слегка посмеиваться, а после этого хохотать до изнеможения. Тимпрера постепенно сужалась, обхватывала старика, поскрипывая и нагреваясь. Несчастный человек пытался вырваться, но постепенно ослабевал, погружаясь в мир воспоминаний. Мерно позвякивая, неклиевый маятник отсчитывал сто самых дорогих для него моментов. После этого старик исчезал, а на его месте поблёскивала мутная капля неклия. С оставшимися стариками проделывалась та же операция, но уже намного быстрее...

Я прошёл испытания и вскоре дослужился до звания рабочего первой категории. Каждый год для повышения квалификации нужно было пройти вновь это испытание. На двенацатый год привели моих мать и отца...

Сначала я нагло оглядел их, усмехнувшись, и сказал: «Ну что, старики, пришёл и ваш черёд послужить делу!» И тут какая-то жгучая, ошеломляющая боль захватила моё сердце. Мне сейчас кажется, что произошло это всё от моего эгоизма. Мне не хотелось стать такими же, как они, я понял тогда, насколько мы все несчастны, что ведь не только старики, но и я сам никому не нужен. Я постарался засмеяться, но не получилось. Хотел сказать какую-нибудь едкую шутку, но слёзы не давали говорить.

– Делай, что должен, сынок! Мы уже пожили и так достаточно, – пытаясь улыбнуться, сказала моя мать. Она часто рассказывала мне сказки о том, как моя бабушка, то есть её мама, стала капелькой чудесного неклия. Отец ничего не говорил. Он только смотрел на меня и на маму. Видно было, что он хочет что-то мне сказать, что-то важное. Или мне так тогда показалось... Я посмотрел на них, жалких и облезлых, и закричал: «Я не могу быть больше безразличным, не хочу и не буду!»

– Мне всё равно! А ведь грамм неклия может вернуть мне счастливую жизнь. Я смогу быть красивой, ухоженной, делать то, что хочется мне... – сказала моя мать, подталкивая мужа к краю тимпреры, и залилась истеричным хохотом. Отец, казалось, и не сопротивлялся. Он тоже... смеялся.

...Не помню, сколько я бежал. Я понимал только одно: главное не оглядываться. Надо мной проносились взгляды тех самых стариков и старух, которых я так беззаботно превращал в неклий. Серые, опустошённые, поглощённые унынием и гордостью, они заставляют меня кричать и рыдать. Ужас разносился по моему телу. Пустыня сужалась, тучи загораживали солнце, но я не отчаивался. Я понимал, что сдаваться нельзя.

Вдруг смех прекратился, и на меня повеяло прохладой. Запах, который я никогда не ощущал раньше, проникал в каждый уголок моей души. Тишина сменилась на какой-то неведомый, но приятный шум. Впереди что-то сияло и звенело. Я потерял сознание.

Когда я очнулся, надо мной стоял старик, а рядом с ним девочка лет четырнадцати. Они смотрели на меня с необыкновенным сочувствием и заботой. И улыбались. Но не было в этой улыбке надменности, мне стало очень светло на душе, хотелось поменять всё, никогда не возвращаться к прошлой жизни. Но привычка давала о себе знать.

– Что смотрите? – угрюмо, стесняясь своих собственных слов, пробурчал я. – Бросьте меня, я прожил бессмысленную жизнь, дайте мне спокойно умереть.

– Дедушка, он такой усталый. Мы ведь не оставим его здесь?

Тут я не выдержал и закричал, сдерживая подступавшие слёзы:

– Я жив! Вы не представляете, не понимаете, что я пережил. Как вы такие счастливые? Вам меня жалко? Я теперь понимаю, что не зря всё это было. А было ли это вообще?! Понимаете, я в первый раз так сильно нервничаю.

– Было, не было, уже не важно. Ты главное успокойся, с той стороны пустыни к нам часто приходят люди, такие же, как ты. Знаешь что, дружок, пока внучка приготовит тебе поесть, расскажи-ка мне сто самых ярких моментов из твоей прошлой жизни? Так ты поймёшь, что не зря жил все эти годы.

Я начал свой рассказ.

Теги: