Испытатели – это замечательные люди, и ими нельзя не восхищаться. Они первыми поднимают в воздух новые, ещё не летавшие самолёты, первыми – задолго до космонавтов – они ощутили вязкость объятий перегрузок на центрифугах, надёжность скафандров, первыми же спускались в сумеречные морские глубины в подводных аппаратах...

С Олегом Межевикиным мы подружились в барокамере, не выходя из которой мы вознеслись на высоту в 8898 метров, и можно было считать, что довольно комфортабельно расположились на самой высокой вершине Земли. Всё было у нас замечательно, если не считать неприятного ощущения на коже под датчиками. Но с этим неудобством ничего поделать было нельзя, приходилось просто терпеть.

Первые сутки эксперимента, в котором я участвовал как испытатель, время шло быстро. Видимо, тому содействовала непривычная для меня обстановка, ежеминутная занятость – то работа по программе, то разные обследования, то психологические тесты, и, когда по громкой связи последовала команда ложиться спать, не оставалось ничего другого, как удивиться: так быстро день пролетел!

Свет в нашем жилище погас, но через иллюминаторы он проникал из зала, и мы при желании могли видеть, как безмолвно, бесшумно передвигались фигуры людей в белых халатах – будто в фильме без звука. Эти люди с помощью биотелеметрии всю ночь, не смыкая глаз, будут следить за нами – кабы высота Эвереста не сыграла с нами какую-нибудь не слишком весёлую штуку. Противно выли мощные компрессоры, барокамера мелко дрожала, как самолёт, готовый в любую секунду взлететь, и дрожь эта передавалась двухэтажным нарам, на которых мы с Олегом лежали.

Олег – человек не особенно разговорчивый, но рядом никого больше не было, а может, и занебесная высота к тому располагала, и он всё же разговорился.

Пятнадцать лет он работает испытателем. Дома ничего толком о характере его работы не знают – он предпочитал не распространяться на эту тему, чтобы маму не волновать. То, что он буквально каждый день чем-то рискует в экспериментах, пусть и осознанно, пусть и расчётливо, однако рискует – так об этом ей знать вовсе не обязательно...

Случается, что ему приходится уходить в эксперимент на несколько дней, как, например, вот этот, наш, в барокамере. И тогда он говорил маме, что уезжает в командировку, и мама всё это время ждала его терпеливо, даже и не догадываясь, что сын её – всего в нескольких минутах езды на метро. Он возвращается всегда неожиданно, усталый и при этом старательно делает вид, что успел отдохнуть и отоспаться в дороге. Это было, пожалуй, труднее всего – обманывать маму.

Я понял, что он очень любит свою работу и, если долгое время живёт без эксперимента, чувствует, что чего-то ему не хватает. Чего? Сразу не скажешь... Он пытался объяснить, но я, наверное, вряд ли бы понял его, если бы мы не оказались рядом, в этой барокамере.

Вот, вероятно, чего ему и таким, как он, не хватает в обыденной жизни: постоянного ощущения предельной собранности. И другого ощущения – что ты важнейшая фигура в некоем серьёзном деле, где от тебя зависит очень и очень многое. И, безусловно, сознание, что ты идёшь впереди. Как бы впереди своего времени. Надо полагать, что в этом и есть одно из главных ощущений испытателя в работе: чувство особой ответственности перед теми, кто рассчитывает на тебя, на решительность в трудную минуту, на умение преодолеть сомнение, слабость.

Думаю, что никогда не забуду то новое для себя чувство, пришедшее в эксперименте по испытанию нашего нового скафандра для защиты от радиации. Специалисты, правда, называют его обыденнее, проще – пневмокостюм. Естественно, я не сомневался в том, что в аэрозольной камере, в новом пневмокостюме можно чувствовать себя вполне спокойно: предусмотрены все возможные и даже невозможные неожиданности, однако, это – эксперимент, один из первых. Как знать до конца, что может случиться? И в результате ощущение близкой опасности не покидало меня первое время. Я и сам чувствовал, что движения мои нерешительны, скованны – но ничего не мог поделать с собой.

Позже, когда я испытывал новую модель космического скафандра, были чувства иные. Конструкторы долгое время мучились, изыскивая различные способы облегчить работу космонавтам в этом скафандре, старались его сделать подвижнее во всех сочленениях. Однако, когда я в него облачился, показалось, будто приходится нести на плечах солидную тяжесть. И каждый шаг, каждое движение словно бы помогал сделать кто-то невидимый: сложная система внутренних тяг, заботливо продуманная и великолепно в инженерном отношении выполненная, мне помогала.

Вспомнился случай, происшедший во время испытаний другого скафандра. Отказала одна из систем жизнеобеспечения, и воздух в скафандр внезапно перестал поступать. Снять его – отключить шланги, системы биотелеметрии – на это требовалось несколько минут, вполне достаточных, чтобы задохнуться. Испытатель, конечно же, знал об этом и, собрав свою волю, заставил себя дышать экономно, спокойно. Воздух, оставшийся в объёме скафандра, помог ему продержаться. Наверное, он не погиб бы, ему просто не дали бы погибнуть, всегда остаются какие-то крайние меры, но и он вёл себя, как подобает настоящему мужчине, в трудную минуту полагающемуся только на себя.

Леонид Репин, действительный член Русского географического общества
Продолжение в №2/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр. 82 — 84

Похожие статьи:

Теги: ,