В кинолентах создателя советского кинематографа ощущаются отголоски оккультных интересов его молодости.

Предчувствие кино

В старинных книгах каббалистов упоминается небесный занавес, на котором нарисована светом вся история мира. В древнееврейской Книге Еноха ангел говорит мудрецу об этом чуде: «Подойди, и я покажу тебе Занавесь Вездесущего, которая распростёрта перед Святым, будь Он Благословен, и на которой начертаны все поколения мира и все их деяния, которые уже осуществлены и которые ещё должны быть осуществлены, до последнего поколения». Образы прошлого, настоящего и будущего мелькают на этой завесе пред ликом Создателя. Чем вам не древнее предчувствие кинематографа, проецирующего световые картины на белый экран?

Знал ли об этой каббалистической метафоре великий кинорежиссёр Сергей Эйзенштейн? Его еврейское происхождение, по крайней мере, позволяет предполагать, что он воспринимал кино похожим образом, переживая его как явление мистическое, способное раздвинуть рамки бытия и привнести в него абсолютно новые, нездешние смыслы.03

Сергей Михайлович родился в Риге в 1898 году, в семье главного городского архитектора. Отсюда его увлечение символизмом, в котором его родитель знал толк, застроив центр Риги десятками дивных особняков в стиле модерн со сфинксами и другими эзотерическими эмблемами на фасадах. После развода маленького Серёжу воспитывал как раз отец, который мечтал направить сына по проторённой стезе зодчества. Юный Эйзенштейн даже поступил в Петроградский инженерный институт, окончить который ему помешала революция, гражданская война и элементарное нежелание становиться строителем.

По возвращении с фронта Сергей решил не восстанавливаться в институте, а попытать счастья на театральных курсах в Москве под руководством самого Мейерхольда. Тем не менее все его последующие рассуждения об искусстве будут отмечены печатью архитектурного мышления. Он всегда будет помнить и «прямо стоящий жертвенный столб мистических индийских верований», и «обелиски египетских астрологов», и «высшую точку мистических знаний средневековья, устрёмленную ввысь в готических стрелах» как «вертикальные вехи», которые люди во все времена воздвигали на пути к прогрессу. Свой особый метод в кинематографе он назовёт «вертикальным монтажом», часто рассуждая о кино в терминах архитектуры.

Тем вечером, когда несостоявшийся зодчий решил изменить свою судьбу, остановилось сердце его отца, который никак не мог об этом знать, но словно бы почувствовал. Сам Эйзенштейн придавал этому совпадению фатальный смысл: «Поломан путь, заботливо предначертанный отеческой рукой. К утру решение готово. Хомут порван. Жребий брошен. Брошен институт. Называйте мистикой. Но я порываю с прошлым, когда отец недостижимо далеко умирает от разрыва сердца. О совпадении дат я узнаю одновременно с известием о смерти два года спустя…»

 

В ложе розенкрейцеров

В Красную армию Эйзенштейн вступил ещё в 1918 году и исколесил всю Россию в составе бригады агитпаровоза. По счастью, он оставил воспоминания о сокровенных моментах того периода: «Последующее сильное и законченное впечатление на этих путях было… розенкрейцерство. Невообразимо! Минск. 1920 год. Разгар гражданской войны. Минск, только что освобождённый нами…»

Ему попалась на глаза афиша лекции профессора Зубакина «О теории смеха Анри Бергсона». Борис Зубакин был известным поэтом и скульптором, водил знакомство с Горьким, Пастернаком и другими яркими представителями ранней советской богемы. В доверительных беседах он называл себя «епископом розенкрейцеров», охотно вербовал себе учеников. В их числе оказался и будущий «величайших кинорежиссёр всех времён и народов».

«Я никогда не забуду помещение „ложи“ в Минске! – признавался он впоследствии. – В проходном дворе – одноэтажный дом, занятый под красноармейский постой. Несколько комнат с койками, портянками, обмотками, гармонью и балалайкой. Почему-то озабоченные и задумчивые красноармейцы. Маленькая дверь дальше. За дверью что-то вроде бывшего кабинета с письменным столом с оторванными дверцами. Дальше ещё дверь в совсем маленькую комнатку. Мы приходим туда – несколько человек…Тренькает за дверью балалайка. Стучат котелки с ужином из походной кухни во дворе. А здесь – накинув белую рубаху поверх гимнастёрки и обмоток – трижды жезлом ударяет в пол долговязый анархист. Возвещает о том, что „епископ Богори готов нас принять“. Омовение ног посвящаемым руками самого епископа. Странная парчовая митра и подобие епитрахили на нём. Какие-то слова. И вот мы, взявшись за руки, проходим мимо зеркала. Зеркало посылает союз наш в… астрал.

Балалайку за дверью сменяет гармонь. Стучат опустевшие котелки… Красноармейцы уже веселы. Печаль их была ожиданием ужина. А мы уже… рыцари. Розенкрейцеры. И с ближайших дней епископ посвящает нас в учение каббалы и „арканы“ Таро. Я, конечно, иронически безудержен, но пока не показываю виду. Как Вергилий Данте, водит нас Богори по древнейшим страницам мистики. По последним „печатям тайны“. Я часто засыпаю под толкования „арканов“… Не сплю, кажется, только на самой интересной части учения, всё время вертящегося вокруг божеств, Бога и божественных откровений. А тут на самом конце выясняется, что посвящённому сообщают, что „…Бога нет, а Бог – это он сам“”. Это мне уже нравится…»

Роман Нутрихин

Продолжение в №9, 2016 г.  журнала «Чудеса и приключения», стр. 20-25

Похожие статьи:

Теги: , , ,