Как-то в самом начале девятисотых годов я проездом из Киева был в Москве, повидал кого нужно, вечером сидел уже в поезде, ехал в Петербург. В купе нас было четверо

В. Верещагин. С оружием в руках – расстрелять! 1887–1895 гг.

Беленький крестик

В. Верещагин. После атаки. Перевязочный пункт под Плевной. 1877–1878 гг.

Рядом со мной, у двери, сидел молодой кавалергард-корнет. Напротив, у окна, – кавалергардский ротмистр. Оба такие породистые, красивые, элегантные в своих белых с красным околышем фуражках. Наискось от меня, у двери, сидел штатский с бледным, как бы слоновой кости лицом, огромным, прекрасно сформированным лбом, увеличенным большой лысиной, с орлиным носом, с тонкими губами, с большой бородой. Лицо чрезвычайно интересное, умное, энергичное. В петлице хорошо сшитого пиджака – офицерский георгиевский крест. Ого, подумал я, штатский-то, должно быть, был вояка. Лицо его, чем больше я смотрел на него, было такое знакомое, издавна известное. Где я его видел?.. С некоторым вниманием относились к штатскому и кавалергарды – к его беленькому крестику на оранжевой с чёрным ленточке. И вдруг я вспомнил его лицо.

Да это ведь Василий Васильевич Верещагин, знаменитый наш баталист, герой Ташкента, сподвижник Скобелева! Вот кто с нами был сейчас в купе... Внимание моё к спутнику если не утроилось, то удвоилось. Это имя тогда имело яркий ореол, его ещё не пытались свести на нет в русском искусстве, как это случилось позднее. Оно, это имя, сияло – оно было равно Репину, В. Васнецову, Сурикову. Я любил его картины. Я узнал их и запомнил ещё с ранней поры юности. Его туркестанская коллекция, прогремевшая по всему свету, его иллюстрации русско-турецкой войны – все эти «30 августа», «Шипка-Шейново», «Победители» и проч., – всё жило и было ещё действенно. И вот автор этих произведений сидит тут с нами.

Художник-герой. Это так редко совмещается. Что хотите, но герой и наш брат художник – эти два образа не часто бывают идентичны. И я невольно не спускаю с него глаз, всматриваюсь в его умное, несколько холодное лицо, и этот беленький крестик маячит передо мной.

В. Верещагин. Мавзолей Тадж-Махал в Агре. 1876 г.

Кавалергарды переговариваются между собой то по-русски, то по-французски. Они отлично воспитаны, отменно предупредительны, чем как бы хотят оградить себя от знакомства с нами, неизвестными им штатскими. У них свои товарищеские, полковые интересы, с них этого довольно. Чувствуют себя отлично, свободно. Быстро проехали Клин. Мой визави ротмистр достал дорожный подсвечник отличной работы, ловко укрепил его у себя на стенке, вынул из прекрасного саквояжа небольшой, в канареечной обложке томик французского романа и, усевшись поудобнее, стал разрезывать листы канареечной книжечки. Красивая рука красиво держит красивый нож, красиво, не спеша им разрезывает листок за листком. Верещагин (буду называть нашего спутника так) зорко, глазом если не орла, то коршуна, посматривает на нас... Что он думает, что чувствует этот почти легендарный человек? Он непроницаем... Кавалергарды что-то говорят между собой по-французски, выходят оба разом в коридор.

Свеча у места ротмистра остаётся гореть – он её позабыл потушить. Прошло достаточно времени. Верещагин стал выражать какое-то нетерпение, не то нервничал, не то ждал чего-то... Посматривал то на дверь, то на оставленную гореть свечу. Что-то ему было не по себе... И вдруг он быстро встаёт с места, быстро кидается к свечке и... тушит её. Тушит и как ни в чём не бывало снова садится на своё место... Он успокоился. Причина его раздражения была эта свечка – она потухла, потух и он. Сидит почти не шевелясь – думает. Иногда его взгляд скользит по мне, мой – по нему. Проходит немало времени, кавалергарды вернулись: они накурились, наговорились (купе было для некурящих), входят, и ротмистр видит, что свеча не горит... Как так – он её не тушил, и не сама она потухла. Обвёл поверх нас недоумённым глазом – видимо, что-то понял, не спеша зажёг снова свечу, устроился на своём месте, снова взял книжку и стал читать. Его юный сотоварищ сделал то же. Тишина. Не спится. Никому из четверых не спится.

В.Верещагин. Двери Тимура, 1872 г.

Проходит сколько-то времени. Ротмистр встаёт, потягивается, и оба снова удаляются покурить... Свеча не задута. Посмотрим, как на сей раз отнесётся к этому как бы вызову наш «герой Ташкента». А он снова нервничает, ёрзает на месте. Лицо бледное, заострённое, губы тонко сжаты... и неожиданно тот же манёвр, и свеча снова задута. Ого, думаю, дело принимает оборот серьёзный – это уже почти «объявление войны». Посмотрим. Кавалергарды снова появились. Старший видит, что свечка опять погасла. Серьёзное лицо, глаза скользнули по обоим. Остановились на мгновение на бледном лице Василия Васильевича, скользнули по его офицерскому Георгию, и... на этот раз война не была объявлена. Сел, снова зажёг свечу, стал читать.

Он говорил свободно обо всём

Прошло ещё сколько-то. Подъезжаем к Бологому. Офицеры надели шинели, фуражки, снова покинули купе. На этот раз свеча была погашена ротмистром. Оба вышли. Мы остались с Василием Васильевичем вдвоём. Я не любил дорожных знакомств, избегал их, но сейчас у меня явилось непреодолимое желание завязать разговор, познакомиться с Верещагиным. Случай редкий, соблазнительный. Я назвал себя, сказал, что с давних пор люблю его картины. Он знал моё имя и мои вещи. В особенности хорошо помнил «Сергия с медведем». Разговор быстро завязался.

Голос Василия Васильевича был резкий, металлический, тонкий – скорее бабий, неприятный. Но речь живая, образная, увлекательная. Привычка, чтобы его слушали, сказывалась тотчас же. Искусство современное, главным образом наше, тогда ещё молодых художников, его волновало. Он его неохотно принимал. Наши задачи были Василию Васильевичу чужды. Он весь был полон собой, своим прошлым и настоящим. Хотя и был он с головы до ног художник, но он был в то же время этнограф, военный корреспондент и проч. ...Его, не скажу, образованность, а осведомлённость была огромная. Он говорил свободно обо всём. Говорил умно, дельно. Вернувшись, наши кавалергарды видят, что оба штатские уже мирно беседуют, стали приготовляться ко сну. Скоро улеглись, заснули. А мы проговорили часов до двух.

В.Верещагин. Наполеон. Дурные вести из Франции

Из всей беседы нашей я вынес впечатление, что я провёл время на редкость интересно, что мой собеседник, несмотря на свою самовлюблённость, во всём оставался большим человеком, таким же и художником – правда, от меня и моих друзей, соратников по искусству, далёким. Личность В. В. Верещагина не имела в русском искусстве предшественников. Его характер, ум, техника и принципы в жизни и искусстве были не наши. Они были, быть может, столько же верещагинские, сколько, сказал бы я, американизированные. Приёмы, отношения к людям были далеко не мирного характера – были наступательные, боевые.

Проснувшись утром, мы приветствовали один другого, как давно знакомые. Был близок Петербург.

Встали и наши кавалергарды. Все умылись, почистились, уложились. Поезд, выпуская клубы пара, шумно подлетел к перрону, стал как вкопанный. Выскочил коренастый, весь в галунах «обер». Пассажиры спешно выходили. Наших спутников ждали две дамы – старая и молодая, прекрасная. Мы с Василием Васильевичем на перроне распрощались, выражая удовольствие по поводу знакомства.

Расстались мы, чтобы встретиться ещё однажды, за год до поездки его на Дальний Восток. Была зима. Я, помнится, возвращался из Третьяковской галереи. На Москворецком мосту мне встретился Верещагин. Он ехал на своей кургузой лошадке в маленьких, так называемых «казанских» санках, обитых ковром. Сам правил. Одет был в шубу с бобровым воротником, в такую же бобровую шапку. Сбоку сидел кучер. Василий Васильевич узнал меня первым, приветливо поклонился и что-то крикнул, что – я уже не расслышал. Это и была моя вторая и последняя встреча с знаменитым Верещагиным…

Через год Верещагин погиб смертью славных в Порт-Артурском рейде на броненосце «Петропавловск». (Броненосец «Петропавловск» подорвался на японской мине 31 марта 1904 г. – Ред.)

Кстати

Одно время принято было считать, что Верещагин был ярым атеистом и материалистом. Однако это не так. В 1884 году он отправился в путешествие по Сирии и Палестине, в результате чего им была создана серия картин, изображающих священные места и библейские сюжеты из жизни Христа. Экспонирование этих полотен в Вене вызвало негодование Папы Римского, высшего европейского христианства и религиозных фанатиков, один из которых облил картины Верещагина «Святое семейство» и «Воскресение Христово» кислотой. Однако, несмотря на яростную католическую реакцию, Верещагин написал иконы для православной церкви Святой Марии Магдалины в Гефсимании. Они и сегодня являются одной из главных её достопримечательностей.

Воспоминания Александра Бенуа о Василии Верещагине

Похожие статьи:

Теги: , , ,