В.Серов. Автопортрет. 1880-е гг.

Он был молчалив...

Во время нашего первого знакомства ему было 18 или 19 лет; он был тогда юношей, небольшого роста, с чуть пробивающейся светлой бородой и усами, скромного вида, скромно одетый. Сначала он произвёл на меня впечатление замкнутого и несколько угрюмого человека. Но по мере нашего сближения всё больше узнавалось его настоящее лицо. Он был очень добрый, мягкий и отзывчивый человек, по большей части весёлый и приветливый.

Этот угрюмый и замкнутый вид, с которым он встречал малознакомого человека, происходил от его большой неуверенности в себе и чисто юношеского самолюбия и нежелания уронить себя. Довольно долго он принимал этот вид при встрече с людьми новыми, малознакомыми. Лишь значительно позднее, когда он стал известен и у него появилась большая уверенность в себе, он в значительной мере избавился от этого угрюмого вида.

Валентин Александрович отличался совершенно исключительной простотой, прямотой и, несмотря на свой по виду мягкий характер, умел отстаивать свои взгляды и не поступался своими убеждениями.

Как известно, Валентин Александрович ушёл из академии, не окончив курса, так как не мог выносить царившей в ней рутины, казёнщины и т.д. Помню, как его убеждал кто-то из академии вернуться в неё и допрашивал, почему он её оставил. Он решительно отказался, заявив, что даже вида стен академии он не переносит. Потом ему поднесли звание академика, и он принял его не без колебания.

Затем, в 1905 году, после жестокой расправы царского правительства и стрельбы на улицах по демонстрантам, Валентин Александрович и Поленов, узнав, что войска, производившие расстрелы, были подчинены тому же великому князю Владимиру Александровичу, который состоял президентом Академии художеств, подали общее заявление в академию с отказом от звания, им предоставленного, и прав, с ним связанных.

И я знаю, что Валентин Александрович более в академии не состоял. Поступил он так под влиянием впечатления от расстрела демонстрантов около академии, случайным свидетелем которого он был: он видел убитых детей и женщин, видел атаку казаков на безоружную толпу, видел улицу в крови; он не мог спокойно рассказывать об этом, и это впечатление осталось в его памяти навсегда неизгладимым. Вскоре потом он решительно отказался писать портрет Николая II, когда ему это предложили.

Его обращение в кругу знакомых и близких было совершенно просто, и он искренне увлекался всякими забавами наряду с самой зелёной молодёжью.

Несмотря на несколько мешковатую фигуру, он отличался большой ловкостью и лёгкостью движений. Любил верховую езду и ездил великолепно. Он также увлекался лыжным спортом и играл с увлечением в городки. Первый приступ грудной жабы, сведшей его в могилу, он почувствовал месяца за три до смерти, после усиленных движений во время игры в городки. О лёгкости его движений можно судить по тому, что он во время домашнего спектакля у Саввы Ивановича Мамонтова изображал восточную танцовщицу, одетый в костюм балерины, с лицом, закутанным шарфом, и выделывал всевозможные па и прыжки, так удачно подражая балерине, что его мать, присутствовавшая на спектакле, его не узнала.

Валентин Александрович отличался необыкновенной деликатностью по отношению ко всем, с кем приходил в соприкосновение (только почитателей его таланта совершенно не терпел и в обращении с ними мог дойти до грубости).

Случайно обидев кого-нибудь, он долго мучился от сознания причинённой другому неприятности. Так, мне приходит на память случай, бывший с ним в Париже, где он с мужем своей кузины, скульптором Ефимовым, имел общую мастерскую, устроенную в закрытой капелле упразднённого монастыря. Он разговаривал с кузиной (тоже художницей и хорошо знавшей и писавшей лошадей) о лошадях. Какая-то его фраза её обидела: она рассердилась и заявила, что ещё неизвестно, кто лучше знает и изображает лошадей – он или она. Он тоже был рассержен и ушёл, не помирившись. Несколько дней он ходил мрачный, его грызло сознание, что он обидел кузину, и наконец, чтобы покончить с этой неприятностью, он предложил ей дуэль, состоявшую в том, что каждый из них должен зарисовать лошадей по памяти, а решить, чей рисунок лучше, должен был её муж. Дуэль состоялась; конечно, его рисунок оказался лучше, и он сейчас же подарил его кузине.

В.Серов. Портрет Николая II. 1900г.

Валентин Александрович говорил мало, был вообще молчалив, но всякое его замечание, всякое определение было веско и коротко выражало мысль. Это была та лаконичность, к которой он стремился и которую осуществлял в своей живописи и рисунках. Встретив новое лицо, он часто одним-двумя словами определял его необычайно точно, остроумно и с тончайшим юмором. Это было то остроумное слово, которое русский человек, по утверждению Гоголя, навеки придаёт человеку, с которым он так и остаётся до самой смерти.

Пользуясь своей способностью подражания, Валентин Александрович, заметив в собеседнике смешную сторону, привычку или манеру, начинал ей подражать, но настолько незаметно, что собеседник этого не замечал, и только окружающие потешались этой игрой.

Нельзя не упомянуть и о том, что поражало Валентина Александровича и чем он восхищался из произведений искусства.

Побывав в первый раз в Италии, он говорил мне, что самое сильное впечатление из произведений искусства на него произвела «Мадонна» Микеланджело (неоконченная), и затем, когда он побывал в Риме, опять Микеланджело его поразил больше всего. От Сикстинской капеллы он не мог оторваться. Зданиями Флоренции он восторгался и, видимо, страдал, рассказывая чуть не со слезами о том, что во Флоренции трамвайная линия проведена вокруг собора, причём кронштейны для воздушной проводки вбиты в стены собора, и целый день раздаётся вокруг него ужасающий визг и лязг вагонных колёс на поворотах... Из поездки в Грецию он вернулся в таком восторженном состоянии и настроении, в каком я его никогда не видел. Он восторгался уменьем древних греков выбирать в природе места для своих сооружений. Восторгался горами, окружающими Дельфы, общим видом страны, в которой стояли Афины с Акрополем.

Из отдельных древних произведений он особенно восхищался бронзовым возничим из Дельф и афинскими корами.

Приведу одно обстоятельство, малоизвестное в кругах, интересующихся Серовым и его произведениями. Результатом поездки Серова в Грецию были картины «Одиссей и Навзикая» (в нескольких редакциях) и многочисленные попытки изобразить Европу на быке. Кроме исканий самого изображения, он никак не мог остановиться в выборе способа его выполнения. Он испробовал масло, темперу, акварель и даже вылепил её из глины, и все это его не удовлетворяло. Он умер, не остановившись окончательно ни на чём. И вот после его смерти, разбирая с Ефимовым его стол, мы нашли иконную доску с написанной на ней яичными красками иконописным приёмом головой «коры» с морем и «дельфинами» на заднем плане, с таким украшением на голове, какое он изображал на голове Европы. Похоже на то, что он пытался применить к этому изображению, целиком принадлежащему Древней Греции, иконописный приём, дошедший к нам из глубокой древности и, весьма возможно, имеющий корни в той же Греции.

Тут я вспомнил, что несколько месяцев до этого я застал в мастерской Валентина Александровича старого иконописца, который писал на доске небольшую икону. Валентин Александрович изредка подходил к нему и смотрел, как он выполняет свою задачу: он на примере изучал приёмы и способы, употребляемые иконописцами.

Серов умер сорока шести лет; он должен был ещё много жить и создать много великих ценностей.

Умер он несомненно вследствие той непрестанной нервной работы, которую выполнял более 25 лет. О количестве его работ лично я получил некоторое представление после его смерти, когда мы с И.С. Остроуховым и И.С. Ефимовым разбирали его папки, альбомы, холсты и картоны, а затем на его посмертной выставке, где мы окинули взглядом большинство из оконченных им портретов и картин.

Тут воочию можно было видеть, посредством чего он добивался совершенства в «рукомесле», как он говорил о живописи.

В Москве, живя в семье, Серов работал вне дома над портретами, и эта работа его была меньше заметна. Но когда он жил, например, в Париже и целыми днями работал в своей мастерской, а вечерами рисовал в различных студиях, то надо было удивляться его выносливости, выдержке и терпению.

Сильно подорвала его здоровье болезнь, случившаяся с ним в 1903 году. Ему делали операцию, и он долго после этого был в положении полубольного. Он боялся повторения болезни, и эта мысль держала его в постоянном страхе смерти.

Не имея никаких запасов, расходуя всё, что он зарабатывал, на жизнь семьи, он ужасался при мысли о положении, в котором осталась бы его семья в случае его смерти. Есть целый ряд указаний на то, что эта мысль его почти не покидала. Так, занимая за несколько дней перед смертью 400 рублей у знакомого, он с сомнением переспросил его: «А вы не боитесь, что я умру, не уплатив? Впрочем, – добавил он,– если бы это и случилось, там есть мои картины, которые можно продать». Затем, проходя по Моховой, мимо здания библиотеки университета, он обратил внимание спутника на русты, которыми украшен нижний этаж здания, и сказал: «Смотрите, это всё крышки гробов, разной величины – на всякий рост».

Кстати

В семье Саввы Мамонтова, в которой Серова с детства считали родным, его называли Тоша – никто уж не помнил почему. Когда же Савву Ивановича арестовали, обвинив в растрате, лишь немногие друзья вступились за мецената, письмо Николаю II передал Тоша, заканчивавший в те дни портрет царя. Заступничество помогло – Мамонтова перевели из тюрьмы под домашний арест. Портрет был закончен, однако императрица Александра Фёдоровна, некогда учившаяся рисовать, решила показать художнику, где надо подправить изображение. Серов молча протянул ей палитру. Императрица обиделась и удалилась, Николай только рассмеялся.

Похожие статьи:

Теги: , , ,