Его донжуанский список был огромен. Он легко соблазнял женщин и так же легко, бестрепетно с ними расставался. Кроме того, за ним закрепилась слава весьма «опасного соблазнителя», знакомство с которым могло не только разбить сердце, но и привести к смерти. Случайно ли первая возлюбленная Брюсова Елена Краскова, с которой он был знаком ещё в студенческие годы, скончалась от чёрной оспы вскоре после того, как они расстались? Женщины побаивались его и боготворили. Тем, кого он когда-то любил, Брюсов посвятил замечательный по изысканности венок сонетов «Роковой ряд»

Всё или ничего

Ему потребовалось всего семь часов, чтобы в один день написать пятнадцать сонетов, составляющих венок, – по полчаса на сонет. И все они великолепны. В этом «роковом ряду» он вспомнил и привязанности ранней молодости, и маленькую, хрупкую Иоанну Матвеевну – свою жену, ставшую талантливой переводчицей с французского, пробовавшую даже писать стихи, а главное – тихо преданную ему до конца жизни. Но не она была музой поэта. Имена всех своих увлечений он не раскрыл, зашифровав их. Только в одном случае адресат определён. В рукописи восьмого сонета поэт собственной рукой написал имя этой женщины – Нина. И сказал о ней так, как ни об одной из своих возлюбленных, ни до неё, ни после. «Ты слаще смерти, ты желанней яда, околдовала мой свободный дух!» Свои главные произведения Брюсов посвятил «печальной незнакомке» – поэтессе Нине Петровской.

«О Нине Ивановне Петровской нельзя было сказать, что она красива, скорее она была милой, – вспоминал Блок. – А ещё она была, как говорили в пушкинские времена, «чувствительной», хотя довольно умна».

«Она казалась неземной, уязвимой, – вспоминал в книге «Некрополь» литературный соратник Брюсова поэт В.Ф. Ходасевич. – Я видел её доброй и злой, податливой и упрямой, трусливой и смелой, послушной и своевольной. Она не чувствовала граней, во всём хотела доходить до конца. Всё или ничего – вот был её девиз. Увы, это её и сгубило. Нина не проживала жизнь – играла её. Она сделала из жизни бесконечный трепет. Искусней и решительней других создала она «поэму своей жизни», к чему тогда стремились многие». Всё или ничего – это был и девиз времени.

Нина Петровская никогда не признавалась, сколько ей на самом деле лет, – старалась сохранять загадочность. Но, как пишет Ходасевич, «скорее всего, она родилась около 1880 года, окончила гимназию, затем зубоврачебные курсы. Была невестой одного, вышла замуж за другого». Этим другим оказался владелец издательства «Гриф» С.А. Соколов (Кречетов). Замужество дало Нине возможность войти в круг ведущих литераторов того времени. Хозяйка литературного салона, она играла заметную роль в богемной жизни.

Ещё до знакомства с Брюсовым Нина боготворила его. Она знала наизусть все его ранние стихи. Его книги были для неё святыми. Однако к моменту знакомства Нина переживала бурный роман с другим «гением декадентства» – поэтом Андреем Белым.

Обложка «Переписки» Валерия Брюсова и Нины Петровской, изданной «Новым литературным обозрением»

Возлюбленный с нимбом

«Странная и прекрасная голова, голубовато-прозрачное лицо, нимб золотых рассыпанных волос вокруг непомерно большого лба, – писала Нина позднее о возлюбленном, – для всех нас он воплощал собой лучшую поэтическую мечту о несказанном». Поиск невыразимого и несказанного, желание прорвать завесу между невоплощённым и воплощаемым – такую задачу ставили символисты, жизнь и творчество сливались для них воедино, одно происходило из другого, всяческий рационализм отвергался.

В 1904 году Андрей Белый был ещё молод, голубоглаз и в высшей степени привлекателен. Он обладал обаянием, «всё как будто менялось в его присутствии, – вспоминала Нина, – все были немножечко в него влюблены, независимо от пола. Мне помнится один вечер, угли дотлевали в печке. Лицо Белого тоскующее прорисовывалось в полутьме. Он говорил: «Скоро наступят строгие, пышные дни, дни гармонии». Я спросила шёпотом: «Где же это? Когда?» Он не ответил. Я молчала. Мне представлялись белые холодные залы, белые цветы, истекающие белыми слезами непорочные свечи. Таинство служения новому Христу. Да, многие тогда считали Белого новым Христом и восхищались его проповедями. Я тоже поклонялась и восхищалась. Он был для меня пророком. Пророком, ведущим от Тьмы к Свету, посвящённым в страшные мистические тайны».

Однако земное чувство Нины, её глубокая привязанность, особенности её характера тяготили Белого. Он совсем не желал «увязнуть в дрязгах земной любви». «Раздвоенная, больная, истерзанная жизнью, с отчётливым психопатизмом, она нередко впадала в религиозную экзальтацию, – так писал о Нине её возлюбленный. – Грустная, нежная, доверчивая, она полностью отдавалась словам, которые слышала».

Увы, Нина не оценила того, что проповедь Белого была ещё и способом привлечь её, соблазнить, добиться близости. Когда же сближение произошло и цель была достигнута, Андрей Белый… бежал. И от Нины, и из Москвы. «Если бы он просто разлюбил или изменил, – писал впоследствии Ходасевич, – но он сбежал от соблазна, испугавшись замарать свой идеал, свой сокровенный мистический опыт, чтобы слишком земная любовь не пятнала его чистых риз».

Андрей Белый, 1902 г.

А к Нине стали ходить чередой друзья Белого, упрекая её, что своими чувствами она «осквернила пророка». Нина была в отчаянии, она искала защиты, опоры и неожиданно нашла всё это… в Брюсове. Именно после разрыва Нины с Андреем Белым началось их сближение. «Он ворвался в мою жизнь как шквал», –вспоминала Нина.

«Ну, что пришли?»

Брюсов был старше Нины на одиннадцать лет – всеобщий кумир, его считали едва ли не «верховным жрецом декадентства», «отцом русского символизма», его имя гремело по всей России. Впервые они встретились в гостиной у общих знакомых. Для Нины он был небожителем, до этой встречи она видела его только на портрете. «Меня поражали его пламенные глаза, резкая горизонтальная морщина на переносье, высокий взлёт мефистофельски сросшихся бровей, – писала она, – я придумывала его себе».

После реальной встречи у Нины осталось впечатление, что «господин Брюсов – человек очень сухой и надменно поджимает губы». Брюсов же намеренно не замечал Нину в тот вечер, двадцатилетнюю, в длинном чёрном платье, с чётками в руках и большим крестом на груди. Впрочем, такова была его обычная манера. Как правило, он был замкнут, не позволяя никому проникать в тайные духовные глубины его существа. «Он словно капля масла на воде – всё время ускользает», – определила потом Нина.

В следующий раз они увиделись в Художественном театре на премьере «Вишнёвого сада». Это было в самом начале 1904 года. «В эти январские дни, – вспоминала Нина, – сковались крепкие звенья той цепи, что связала наши сердца».

По своему мистическому чувству Брюсов представлял собой полную противоположность Белому и тем пугал Нину поначалу. «Белый был из тех, кто чувствует, – вспоминал Ходасевич. – Брюсову важно было знать. Однажды при мне Нина спросила его: «Вы верите в существование миров иных?» «Я не верю, я знаю», – с гневом ответил Брюсов».

Брюсов не изучал мистическое влияние мира на себя, он сам пытался воздействовать на мир. Его учителем был Агриппа Неттесгеймский, средневековый алхимик, писатель, оккультист, врач, астролог, труды которого стояли на полке в кабинете Брюсова, и он изучал их на латыни. Брюсов на самом деле обладал мистическими способностями. Один из его знакомых вспоминал, как шёл мимо сквера и вдруг почувствовал необходимость зайти. «Вхожу в аллею, – рассказывал он позднее, – а там Брюсов. Сидит на скамейке и улыбается. Спрашивает: «Ну, что пришли?»

«На самом деле он не верил ни в духов, ни в материю, – констатировал Белый. – Но имел огромное любопытство всё попробовать». Между Белым и Брюсовым сразу возникло напряжение. Дело было не только в Нине, но и в ней тоже. Нина никак не могла забыть Андрея Белого, а внимание Брюсова использовала лишь для того, чтобы лишний раз поговорить о возлюбленном. Такое положение Брюсова не устраивало. Следуя правилу символистов не отделять жизнь от творчества, а также рассчитывая на мистическое воздействие мысли, Брюсов начинает писать роман, в котором отражает все сложности отношений с Ниной, а также открыто выводит в отнюдь не привлекательном ракурсе своего главного соперника – Андрея Белого.

«Огненный ангел». Иллюстрации Дениса Гордеева

«Огненный ангел» — роман Тебе

Это произведение по праву считается одной из вершин творчества Брюсова. «Правдивая повесть, – как определял сам Брюсов, – в которой рассказывается о дьяволе, не раз являющемся в образе светлого духа девушке и соблазнившем её на греховные поступки».

Эту книгу Брюсов целиком посвятил Нине. «Чтобы написать Твой роман, – пишет он в письме, – довольно помнить Тебя, довольно верить Тебе, довольно любить Тебя. Любовь и творчество в прозе – для меня два новых мира, – признаётся он. – В одном ты увлекла меня далеко, в сказочные страны, в небывалые земли, куда проникают редко. Да будет так же и в другом мире».

Действие романа Брюсов переносит в средневековую Германию, в Кёльн, во времена его кумира, алхимика Агриппы Неттесгеймского. Главная героиня романа Рената, образ, в котором легко угадывается Нина Петровская, – нервная, чувствительная натура, одержимая одновременно и ангелом, и бесами. Брюсову легко было писать Ренату с Нины. Он нашёл в ней многое, что требовалось для романтического облика ведьмы. Отчаяние, мёртвую тоску по фантастически прекрасному прошлому, готовность швырнуть своё обесцененное существование в какой угодно костёр, какую-то мистическую оторванность от быта, от людей, почти ненависть к предметному миру, душевную бездомность, затаённую жажду гибели и смерти.

По сюжету, любви Ренаты добиваются два претендента – рыцарь Рупрехт, представляющий тёмные силы, в образе которого Брюсов выводит себя, и светлый граф Генрих, то есть Андрей Белый. Рената любит Генриха (как и было на самом деле), а чувств Рупрехта не замечает. Генрих бросает возлюбленную, и в отчаянии Рената просит верного друга Рупрехта ценой своей души узнать о Генрихе у потусторонних сил. Рупрехт исполняет желание возлюбленной, вызывает демона, но не получает от него должного ответа. Тем временем в Кёльне, где живёт Рената, снова объявляется граф Генрих. Он оскорбляет Ренату, и Рупрехт вступает с ним в поединок. Этот поединок полностью отражает противостояние Брюсова и Белого не только в жизни, но и в литературе. Противостояние двух мировоззрений, двух противоборствующих духовных сил.

Мистический поединок

Отношения двух поэтов накаляются. Белый всерьёз воспринимает Брюсова как чёрного мага. Он пишет товарищу: «Происходит что-то невероятное. Я ощущаю его воздействие. У меня в квартире то и дело гаснет свет, раздаются какие-то стуки, шорохи, иногда даже выстрелы. С Брюсовым у нас установились холодные, жуткие отношения. Иногда мне кажется, я стою над бездной, дверь, отделяющая меня от преисподней, распахнулась, между мной и адом образовался коридор, и я вижу, кто-то движется по нему ко мне. Я чувствую, это враг. Враг – Брюсов! То, что происходит между нами, – это мистический поединок, мистическое фехтование мыслями. Исступлённое нападение Брюсова на устои моего морального мира, я отвечаю на это перчаткой, брошенной ему. Мы словно вызываем друг друга на умственную дуэль и в конце концов сразимся».

Противостояние двух поэтов невозможно было не заметить. Белый представлял силы света, Брюсов, весьма охотно, – силы тьмы, и они постоянно провоцировали друг друга. Если за столом Белый поднимал тост «за свет!», то тут же вставал Брюсов и возвещал: «Я пью за тьму». Они действительно чувствовали себя героями некого мистического романа, некого мистического противоборства, настолько напряжённого, яростного, что даже ночью, как признавался Брюсов, он не мог избавиться от этого противостояния, и ему приснился сон, в котором он сражался с Белым на шпагах. Затем он проснулся от резкой боли в груди, точно шпага противника пронзила его сердце.

В романе Брюсова Рупрехт погибает, сражённый копьём графа Генриха. Силы света, как и положено, одерживают верх. Но победа Рупрехта заключается в другом – его возлюбленная Рената наконец-то забыла графа Генриха, и теперь её сердце принадлежит Рупрехту. Так произошло и в жизни. Отчаянное, яростное противостояние с Белым привело к тому, что Нина Петровская увлеклась Брюсовым, забыв прежнего кумира, о котором печалилась.

Для Брюсова чувство Нины стало откровением, изменившим его сознание. Он признавался, что влюбился «любовью, которая полностью перерождает человека». Он, вождь, маг, повелитель, вдруг ощутил потребность умиротворения, покоя, нежности. Это необычные переживания для Брюсова. Он был полон смирения. «И между сосен тонкоствольных, на фоне тайны голубой, как зов от всех стремлений дольных, залог признаний безглагольных, возник твой облик надо мной».

Нина Петровская

«Милая моя девочка, брось меня!»

«Вдруг пришла ты, что-то необычное, несбыточное, которое только ощущаешь, боишься спугнуть. Пришла любовь, о которой я только писал в стихах, о которой читал в книгах. У меня открылись глаза, исполнилась огненная мечта. Никогда не переживал я таких страстей, таких мучительств, таких радостей».

Сама Нина настолько вошла в образ героини романа, что даже заявляла, что хочет умереть, чтобы Брюсов списал с неё смерть Ренаты и она сама стала бы «моделью для последней прекрасной главы».

Летом 1905 года они совершили поездку в Финляндию, на озеро Сайма, где испытали дни сбывшегося счастья. «То была вершина моей жизни, – признавался Брюсов в письме к Нине, – её высший пик, с которого мне, как некогда Писарро, открылись оба океана – моей прошлой и моей будущей жизни. Ты вознесла меня к зениту моего неба. И ты дала мне увидеть последние глубины, последние тайны моей души. Всё, что было в горниле моей души буйством, безумием, отчаянием, перегорело и, словно в золотой слиток, вылилось в любовь, единую, беспредельную – навеки».

Однако на этой заоблачной высоте чувств они не удержались. Неуравновешенный характер Нины быстро дал себя знать. Вступил в действие главный принцип, точно подмеченный Ходасевичем, – «всё или ничего». Нина любила с одержимостью, самозабвенно, требуя и от возлюбленного полной отдачи. Максималистка во всём, она хотела, чтобы он весь, безраздельно принадлежал только ей. Брюсов же и не думал рвать семейных уз и убеждал Нину, что единственная его владычица вовсе не жена, а Поэзия.

«Я живу – поскольку во мне живёт она, и когда она во мне погаснет, я умру, – писал он Нине. – Во имя Поэзии я, не задумываясь, принесу в жертву всё – своё счастье, свою любовь, самого себя». Вот этой последней фразы Нина никогда не могла ему простить – она вонзилась в её сердце, точно отравленная игла. Теперь Нина мучилась ревностью уже не к Иоанне Матвеевне, она ревновала возлюбленного к творчеству, и сознание своего бессилия что-то изменить приводило её в бешенство. Она не понимала, как можно, если боготворишь женщину, признаёшься, что любишь её, поклоняться ещё какому-то иному божеству.

В.Я.Брюсов с женой Иоанной Матвеевной

Брюсов и сам порой тяготился своей подчинённостью иной всепоглощающей страсти, писал о желании переродиться, воскреснуть иным. «Милая моя девочка, брось меня, если я не смогу стать иным, если останусь тенью себя прошлого», – отчаянно просил в письмах.

Однако его любовь к Нине постепенно затухала, это становилось всё очевиднее. Он опасался резкого разрыва, зная болезненную душевную взвинченность Нины, её готовность пойти на всё, вплоть до самоубийства.

Нина чувствовала охлаждение, её пугала безысходность, и она совершила ошибку, прибегнув к ревности как средству спасения. Она начала кокетничать с завсегдатаями литературных салонов, молодыми начинающими авторами, на глазах Брюсова целовалась с ними, словно пугая его их молодостью. Они уводили её из душных гостиных в ночь. Брюсов молчал. Внешне он не среагировал ни разу, и это злило Нину. Ей захотелось, чтобы ему рассказали о её измене. Вначале она изменяла не всерьёз, дразнила, потом изменила по-настоящему – раз, другой, третий… Брюсов отвернулся, стал холодным, чужим. Нина и сама не заметила, как всё это случилось.

Тяжесть разрыва потрясла её. Мысли о самоубийстве преследовали, и чтобы бежать от них, она прибегла к морфию. Вино и наркотики подорвали её здоровье, а врачи чудом вернули с того света. Когда здоровье улучшилось, Нина поняла, что больше не может оставаться в России. Она решила уехать – бесповоротно, навсегда. Брюсов не удержал её, как она надеялась. Напротив, пришёл проводить. Перед отходом поезда холодным ноябрьским днём в купе пили коньяк, «национальный» напиток символистов. Нина плакала.

Она отправилась в Италию. Затем переехала во Францию. Из-за границы продолжала писать Брюсову экзальтированные письма, подписанные вычурно: «Та, которая прежде была твоей Ренатой». Она посетила Кёльн, где происходили события романа «Огненный ангел», упав ниц, распростёрлась на плитах кёльнского собора, «как та Рената, которую ты создал, а потом забыл и разлюбил», – описывала она Брюсову.

«Поклоняйся себе в искусстве!»

А что же он? Несмотря на внешнюю сдержанность, Брюсов был потрясён отъездом Нины. Понимая, что возврата к прошлому нет, что больше никогда он не увидит милых, дорогих сердцу глаз, он смертельно тосковал и пристрастился к морфию. Разрыв с Ниной Петровской получил в московских богемных кругах большой резонанс. Недоброжелатели открыто называли Брюсова вампиром. Рассказывали, что «после того как они на пару с Андреем Белым высосали Нину Петровскую, мэтр приметил для себя другую жертву».

В поистине вампирическом бездушии к людям, жажде потреблять чужие жизни Брюсова упрекали не только враги, которых было немало, но и в целом расположенные к нему соратники по перу. «Ничто не могло изменить его натуры, – писал Ходасевич в воспоминаниях. – Всё было для него полем для творчества, полем для игры. Исчерпав сюжет и в житейском, и в литературном смысле, он спешил отстраниться, вернуться к домашнему очагу, к пухлым, румяным, приготовленным заботливой рукой Иоанны Матвеевны пирогам с морковью, до которых был великий охотник. Желание порвать и забыть навсегда он высказывал нарочито, нагло».

Сюжет с Ниной Петровской был исчерпан. И Брюсов больше не интересовался им. Так всё это ради Поэзии? Борис Садовский, человек умный и добрый по натуре, возмущался любовной лирикой Брюсова, называя её «постельной поэзией». Трагизм в эротике Брюсова безусловно присутствовал, но не онтологический, как хотелось думать автору, а психологический. Не любя людей вообще, Брюсов ни разу не полюбил ни одной из тех, с кем случалось ему «припадать на ложе». Все женщины его стихов похожи одна на другую как две капли воды.

«Мы, как священнослужители, творим обряд», – страшные слова. Он чтил любовь как обряд, который совершенно безразлично с кем совершать. «Жрица любви» – вот излюбленное слово Брюсова по отношению к даме сердца. Но ведь лицо у жрицы закрыто, человеческого лица у неё нет. Одну жрицу можно заменить другой – «обряд» останется тот же. «Не спорю, – замечает Ходасевич с горечью, – что и сам Брюсов ужасался этой своей неспособности распознать в «жрицах» человека и потому писал: «Я, дрожа, сжимаю труп!» Воистину он свято исполнил заветы, данные самому себе в годы юношества: «Не люби, не сочувствуй, сам лишь себя обожай беспредельно, поклоняйся искусству, только ему, поклоняйся себе в искусстве».

Нет, «нерукотворного памятника», как русский гений, Брюсов не желал. Он мечтал всего лишь о двух строчках бессмертия, которые останутся о нём в истории литературы рядом с Пушкиным. Он желал, чтобы дети плакали и боялись не выучить Брюсова в учебнике, чтобы их били за то, что они не выучили, и был совсем не против бронзового истукана с его лицом на Цветном бульваре, где он жил.

Надежда Львова

Опасный подарок

Ничего этого не знала, конечно, молодая поэтесса Надежда Львова, провинциальная девушка, дочь мелкого чиновника, когда оказалась в московском литературном кругу, где, безусловно, верховодил Брюсов.

В день, когда Наденька впервые увидела Валерия Яковлевича, мэтра ждали долго, шёпотом гадали – придёт или нет. А перед самым приходом внезапно погас свет, и всё погрузилось во мрак. Все начали перешёптываться – знак. Когда свет загорелся, мэтр был уже в комнате. Он поздоровался за руку со знакомыми. Делал он это очень странно, вспоминали современники: протягивал человеку руку, тот – свою, а Брюсов свою отдёргивал, сжимал в кулак, подносил к правому плечу, а сам, чуть скаля зубы, впивался глазами в повисшую в воздухе руку знакомого. Тот уж и не знал, что думать. И тут рука Брюсова хватала протянутую руку.

Наденьке Львовой не пришлось ждать от Брюсова рукопожатия, он лишь едва кивнул головой, когда её представили. Как водится, она «поднесла» ему свои стихи. Он принял их с той своеобразной, памятной многим ласково-злой улыбкой, которая часто блуждала на его губах. И сразу заметил, конечно, – перед ним тот же тип женщины, что и Нина, а значит, он сможет иметь над ней власть. Но сперва и виду не подал, что заинтересовался девушкой.

Как и Нина Петровская, Надя была не хороша, не дурна собой, и очень в себе не уверена. Родители её жили в Серпухове, отец был мелким служащим. Сама Надя училась в Москве на курсах Полторацкой. Так же как и Нина, она боготворила Брюсова, знала наизусть множество его стихотворений. Поэтическое дарование её было «зелено», но в отличие от Нины она имела задатки. И как позднее высказалась Ахматова: «Вполне могла при должном развитии занять достойное место в поэзии. Её стихи, пока неумелые, но трогательные, не достигали той степени просветлённости, когда они могли бы быть близки каждому, но им просто верили, как верят человеку, который плачет».

«Умная, простая, душевная девушка с гладко зачёсанными русыми волосами, – вспоминал Ходасевич, – мы сразу с ней сдружились. Она сильно сутулилась, страдала маленьким недостатком речи, в начале слов не выговаривала букву «к». Говорила «ак» вместо «как». Она была намного младше Брюсова, на восемнадцать лет, и совершенно подавлена, парализована им».

После отъезда Нины отношения Брюсова и Ходасевича стали холодны, и Надя пыталась примирить их, ничего не зная о причине. Так же как и Нину когда-то, Брюсов повёз Надю в Финляндию, писал ей сонеты, начал конфузливо молодиться, искал общества молодых поэтов. Даже издал сборник стихов, посвящённых Нелли, – так он без посторонних называл Надю. И так же как с Ниной, после возвращения из Финляндии, после книжки сонетов и жарких признаний началось охлаждение. Надя искала встреч, ожидала продолжения романа, а Брюсов, насытившись впечатлениями, «подался к дому, к пирогам Иоанны Матвеевны» и успокоился.

Надя была потрясена. Она писала Брюсову: «Как и Вы, в любви я хочу быть «первой» и единственной. А Вы хотели, чтобы я была одной из многих? Вы экспериментировали со мной, рассчитывали каждый шаг. Вы совсем не хотите видеть, что перед Вами не женщина, для которой любовь – спорт, а девочка, для которой она всё».

Она никак не желала смириться с раздвоением Брюсова. Стала очень грустной, перестала писать. Брюсов же, давно приучавший Надю к мыслям о смерти, словно случайно преподнёс ей опасный подарок – браунинг Нины Петровской, из которого та в припадке ревности когда-то стреляла в Андрея Белого.

«Все понимали, он подталкивает Надю к смерти, она уже не нужна, она мешает… – писал позднее Ходасевич. – …Понимали, но ничего не сделали, чтобы её спасти, свита боялась промолвить и слово».

В злосчастном ноябре 1913 года, 23-го числа, случилось всё, чего желал Брюсов. В полном одиночестве, брошенная всеми и даже осуждаемая, Надя позвонила по телефону Брюсову, просила его приехать. Он отказался, сославшись на занятость. «Потом, как говорили, она позвонила поэту Вадиму Шершеневичу, – вспоминал Ходасевич. – Очень тоскливо, сказала она, пойдёмте в кинематограф. Но Шершеневич не мог пойти – у него были гости. Часов в одиннадцать вечера позвонила ко мне. Меня не было дома. Не могу себе простить. Поздним вечером она застрелилась из пистолета Нины. Мне сообщили об этом под утро».

«Жизнью пользуйся, живущий…»

В дом, где погибла Надежда Львова, сразу приехала полиция – вызвал сосед, услышавший выстрел. Застали ещё живой, но помочь уже не смогли. Рядом с телом нашли предсмертное письмо, адресованное Брюсову. Брюсов письма не взял, распорядился, чтобы оно так и осталось у полицейских.

«У меня уже нет сил смеяться и говорить тебе без конца, что я тебя люблю, – писала Надя дрожащей рукой, – что тебе со мной будет совсем хорошо, что не хочу я «перешагнуть» через эти дни, о которых ты пишешь, что хочу я быть с тобой. Как хочешь, «знакомой, другом, любовницей, слугой». Какие страшные слова ты нашёл. Люблю тебя, и кем хочешь – тем и буду. Но не буду «ничем», не хочу и не могу быть. Ну, дай же мне руку, ответь мне скорее. Я всё-таки долго ждать не могу. Ты не пугайся, это не угроза. Это просто правда. Дай мне руку, будь со мной, если успеешь прийти, приди ко мне. А мою любовь и мою жизнь взять ты должен. Неужели ты не чувствуешь этого? В последний раз умоляю, если успеешь, приди. Н.».

Но Брюсов не пришёл. Узнав о гибели Нади, он сразу сбежал из Москвы – испугался. Уехал в Петербург, затем в Ригу, в какойто санаторий. Его жена хлопотала о том, чтобы история не получила ненужной огласки.

Похоронили Наденьку Львову на Миусском кладбище «в холодный метельный день». Из Серпухова приехали родители, они стояли у открытой могилы рука об руку, «старые, – вспоминал Ходасевич, – маленькие, коренастые. Отец – в поношенной шинели с зелёными кантами, мать – в старенькой шубе и в приплюснутой шляпке. Никто с ними не был знаком. Когда могилу засыпали, они, как были, под руку, стали обходить собравшихся. С напускной бодростью, что-то шепча трясущимися губами, пожимали руку, благодарили. За что? Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, всё видевших, но ничего не сделавших, чтобы спасти Надю». На её могиле была выбита строка из Данте: «Любовь, которая ведёт нас к смерти».

Брюсов же в санатории увлёкся новой пассией, залечил душевную рану и, вернувшись в Москву, на первом же собрании прочёл новые стихи, посвящённые новой, состоявшейся в санатории «встрече». Начиналось стихотворение декларацией: «Мёртвый, в гробе мирно спи, жизнью пользуйся, живущий…»

Все понимали, о чём идёт речь, но встать и уйти хватило духа только у Ходасевича.

Ненужный эпилог

Начиная с 1913 года, сборники Брюсова оценивались критикой как слабые, отзывы отмечали у автора самоповторения, срывы поэтической техники и вкуса, гиперболизированные самовосхваления. Некоторые из осмелевших прежних поклонников приходили даже к выводу об исчерпанности брюсовского таланта. Но он свято верил в себя.

А что же Нина? Как всё это время жила она за границей? В 1913 году в Париже, находясь в состоянии жесточайшей депрессии, она выбросилась из окна гостиницы на бульваре Сен-Мишель. Её спасли, Нина осталась жива, но сломала ногу и стала хромой. Доходов у неё не было, только крохотные заработки переводами. Жила в дешёвых гостиницах в нищете. Убогая жизнь заброшенной на чужбине, одинокой женщины, издёрганной несчастьями. От отчаяния она перешла в католичество, приняв имя Рената.

За границей Нина скиталась из Рима в Варшаву, потом обратно, страдала тяжёлым нервным расстройством, почти умирала в дешёвой клинике для калек, принимала наркотики, злоупотребляла алкоголем. «Душа у неё больная и печальная, – рассказывал знакомым бывший муж Нины, случайно повстречавшись с ней. – Но она уверяла меня, что теперь совершенно излечилась от Брюсова, что у него дьявольская душа, но её ему теперь не достать и пусть мучаются другие».

Первая мировая война застала Нину в Риме, там она прожила до 1922 года в ужасной нищете. Побиралась, просила милостыню, шила бельё для солдат, писала сценарии для кинематографа. Опять голодала. «Он сгубил меня», – признавалась она Ходасевичу о Брюсове.

«Жизнь Нины была лирической импровизацией, – размышлял сам Ходасевич в «Некрополе», – и только применяясь к таким же импровизациям других персонажей, ей удавалось создать нечто целостное, «поэму своей личности». Конец личности, как и конец поэмы о ней, – смерть. В сущности, поэма была закончена в 1906 году, в том самом, когда был закончен «Огненный ангел». С тех пор и в Москве, и в заграничных странствиях Нины длился мучительный, страшный, но ненужный, лишённый движения эпилог».

Европу сотрясали революции, в России шла Гражданская война. Нина ещё пыталась бороться. Она обратилась за помощью к Максиму Горькому, он не остался глух к её просьбе, рекомендовав как хорошую переводчицу с итальянского, и тем спас от голодной смерти. Ходасевич находил для неё заказы и рекомендовал своим знакомым, чтобы она как-то сводила концы с концами.

В.Я.Брюсов с воспитанником

Театр для самого себя

Брюсов приветствовал революцию. В отличие от многих своих соратников по перу, видных деятелей декадентства, Валерий Яковлевич полностью принял власть большевиков и сразу начал заботиться о том, как занять в новой иерархии видное место. «…Он страстно любил заседать… – с удивлением свидетельствовали современники, – в особенности – председательствовать. Заседая – священнодействовал. Всё это было для него наслаждение, «театр для самого себя».

В 1919 году Брюсов вступил в РКП(б). В 1921-м стал профессором МГУ, организовал Высший литературно-художественный институт и до конца жизни оставался его ректором. Преуспевал и не чурался писать доносы. Когда его коллега по цеху поэтов Ходасевич заболел от недоедания и холода в нетопленом подвале, где жил, и вынужден был переехать в Петербург, где ему обещали сухую комнату, Брюсов в конфиденциальной бумаге, направленной в петербургский академический центр, сообщил, что Ходасевич – человек неблагонадёжный. Валерия Яковлевича не смущало, что именно эта бумага будет препятствовать Ходасевичу перевести свой писательский паёк из Москвы и он будет голодать.

Однако в Советской России Брюсова жаловали не слишком. Для большевиков он всё-таки был чужим – при случае его обязательно попрекали принадлежностью к буржуазии, ведь он имел неправильное классовое происхождение, был из купеческой семьи. Практически уже к 1923 году Брюсов стал большевикам не нужен. Однако в связи с пятидесятилетним юбилеем он получил грамоту от советского правительства, в которой отмечались многочисленные заслуги поэта перед страной, выражалась «горячая рабоче-крестьянская благодарность».

Ещё в начале революционных вихрей поэт перешёл с морфия на героин, часто болел. Крупозное воспаление лёгких развивалось быстро, подорванный организм практически не боролся с болезнью. 9 октября 1924 года Валерий Брюсов скончался в своей московской квартире, немного не дожив до пятидесяти одного года. Упокоился он под каменной плитой на Новодевичьем кладбище, «превратившись в две строчки в учебнике литературы», к чему так стремился всю жизнь.

А Нина была ещё жива… К пятидесятилетию Брюсова её попросили написать о нём статью, и она блеснула, сумев переступить через обиду и горечь. Однако силы её иссякли, здоровье было подорвано наркотиками и алкоголем, желание жить и бороться за жизнь исчезло.

Ветреным февральским днём 1928 года, находясь в Париже, Нина Петровская открыла газовый кран в номере гостиницы, где жила. Наступил страшный, мучительный момент смерти – длительный эпилог наконец завершился. «Я искупаю смертью всю свою жизнь», – написала Нина в предсмертной записке. И последнее, обращённое к уже мёртвому Брюсову: «Я всё тебе прощаю. Я иду за тобой».

Кстати

В последние годы жизни Брюсов взял в дом на воспитание маленького мальчика, племянника жены. Он сосредоточил на нём всё своё внимание, всё тепло сердца. Возвращался домой, нагруженный подарками, сластями, всячески баловал воспитанника. Расстилал ковёр на полу и погружался в детскую игру, отгораживаясь от мира. Он искал простой человеческой радости, заботы, ответной любви, о которой когда-то так молила его в письмах Нина Петровская и в которой он ей отказал, отказал Надежде Львовой, отказал многим прочим ради двух заветных строчек в истории. Теперь он сам отчаянно нуждался в том же. Но попросить было некого. Вокруг не было никого, кто мог бы ему дать, что он желал. Кроме одного маленького мальчика, его последней отеческой любви.

Виктория Дьякова

Похожие статьи:

Теги: , , , ,